Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
«Ладно, одолевай! — сказал Смарагд. — Власть у тебя недолгая: одна ночь. Утром уйдешь, не солоно хлебавши, поторчи тут на гваздовских буграх… А мы с Сережей уедем, и нам с ним будет очень хорошо…»
«Какой ловкий! — захихикала малярия. — «Мы с Сережей»… А сына, Никиту, куда денешь? Нет, брат, видно не так-то все просто, как тебе кажется. Это, милочка, посложней, чем крестик на неразумного мальчишку надеть… путь предопределить! — прыснула малярия. — Нет уж, Сергей Федорыч, ежели заварил кашу, так сам ее и расхлебывай!»
«Вот привязалась! — устало отмахнулся Смарагд. — Пристала со своим Никитой!»
«То есть, как это — со своим!»
«А очень просто. Я его без малого десять лет не видал. Тут, может, чужое влияние было. Да и болезнь… искривленная психика…»
«Ах, вон как! — прострекотала зеленая кобылка. — Ну и подлец же вы, Сергей Федорыч!»!
«Что?! Что?!» — Смарагд вздрогнул.
«Подлец вы, преосвященнейший владыко! — оглушительно, точно в микрофон, сказал неизвестно откуда взявшийся Георгий Апеллесов. — Даже ежели предположить, что я и в самом деле ту бабенку… тово… так и то я против вас, владыко, ангел… ей-богу!»
«Хорош ангел! — засмеялся Смарагд. — Со свояченицей живешь!»
«Вот далась вам всем эта свояченица? — сердито плюнул Апеллесов. — Свояченица — что? Тьфу, свояченица! А я вот одного такого архиерея знавал — он в проповедях про покинутых детей разглагольствует… плачет даже, мошенник! Артист! А сам родного сына кинул. Нам, говорит, с Сережей хорошо! Штукарь, а?»
Зуб на зуб не попадает у Смарагда, так его трясет. А малярия все поглаживает ледяной ручищей по спине, все поглаживает… Крохотными молоточками стучит саранча, зеленая кобылка вонзает в ухо бешено крутящуюся дрель, просверливая насквозь — от уха до уха… А тут еще этот Апеллесов со своими нелепыми претензиями! Собственно, что вы, отец Георгий, имеете против преосвященного? Ведь ежели вас отстранили от места, так причем здесь Смарагд? Дело ваше разбирал викарный епископ Никодим — к нему и адресуйтесь. Да и вообще — из за чего вы так расстраиваетесь? Из-за места? То есть из-за тех пяти-шести тысяч ежемесячного дохода, к которому вы привыкли, на который вы, извините, жрете невпроворот — и только? Действительно, отстрани вас от службы в церкви — и крышка вам! Что вы умеете делать, кроме чтения молитв? Ничего. Ниче-го! Что вы читали? Ни-че-го! Имена Бетховена, Чайковского — для вас китайская грамота. А живопись? Какие картины, кроме базарной работы икон в вашей церкви, поражали ваше воображение? Вы, например, Рублева-то и не нюхали! Известно ли вам, что в шестнадцатом веке жил в Нидерландах замечательный художник Питер Брейгель, который, между прочим, написал очень интересную картину «Слепые»? По зеленому лужку, на фоне чистенького пейзажа с кирхой, идут слепые. Они идут гуськом, держась за длинные палки. И вот передний упал, на него споткнулся и падает другой… Остальные еще держатся, но вы понимаете, что и они сейчас упадут! Вот и вы, отец Георгий, похожи на одного из этих слепых… Как я вас поддел, а?
Смарагд смеется, но такая дрожь пронизывает его, что смех причиняет физическое страдание. Апеллесов нисколько не смущен. Из-под черной, овчинной брови превеликим ехидством загорается его глубоко запрятанный подмигивающий глазок.
«Это вы, владыко, — насмешливо говорит Апеллесов, — превосходно рассказали о слепых… Но вот вопрос: тот, передний, который вел и споткнулся, — не вы ли?»
«Влип! Влип! Влип! — скрипит колесико. — Влип! Влип!»
«Собственно, — стараясь быть спокойным, рассуждает Смарагд, — мне нездоровилось еще когда я выезжал. Мне и в дороге было не совсем хорошо. Ночью, когда в степи стояли, вот тут я и продрог. На рассвете. Но зато какой чудесный разговор с Кублицким! И какой рассвет! Но сейчас… что нужно сделать сейчас? Дайте сосредоточиться. Сейчас надо пойти в избу и лечь. На солнце нехорошо. Источник жизни — солнце — может в этом случае сделаться причиной смерти. Итак, встать. Пойти. Лечь».
Держась за стену, Смарагд побрел. Проходя мимо чердачной лестницы, глянул вверх, на сыча. Сыча на прежнем месте не было.
Долог показался Смарагду путь до кровати. Но только лег, как духота, запах слежавшегося грязного белья, пестрые, засаленные лоскуты одеяла, а главное, мушиный гул, заставили его подняться. «Нет, тут невозможно, тут — смерть, — еле шевеля запекшимися губами, сказал он, — тут дышать нечем…»
Он взял пальто и вышел в сени. В темном углу, против лестницы, лежала куча щепы. Подстелив пальто, Смарагд всем своим большим и тяжелым телом рухнул на щепу. И наступил покой, забытье. Но ни сном, ни явью не было это состояние. Глаза не открывались, да Смарагд им и не приказывал открыться: сознание бездействовало. Однако слух отмечал все: внезапный шум ветра в ветках ясеня, писк мыши — где-то в куче щепы, на которой он лежал, сверло зеленой кобылки и скрип колесика. Почему-то опять оборвался этот назойливый скрип, и опять ребенок заплакал. «Ничего, Миша, ничего!» — ласковым басом сказал мужчина. И снова заскрипело колесико: «Влип! Влип!»
Над самым ухом, снаружи, за стеной, прошуршали велосипедные шины, кто-то, звонко шлепнув подошвами, спрыгнул наземь; потом загремела дверная задвижка. Чье-то тяжелое, свистящее дыхание повеяло над головой.
— Папаша! — раздался дребезжащий голос. — Да вы не то захворали? Папаша!
«Откройтесь, глаза!» — приказал Смарагд.
И глаза открылись, и сразу же закрылись, и ничего, кроме оранжево-красных кругов, не увидели. А голос все дребезжал:
— Папаша! Папаша!
И вдруг зазвенели детские голоса.
— Вон сколько наловили! — крикнул один.
— Дедушка! — кинулся к Смарагду Сережа. — Дедушка!
— Не ори! — сказал дребезжащий. — Глянь-ка, чего он тебе привез…
— О! — Сережа, видно, задыхался от восторга. — Какая коробка красивая! Гляди, гляди — зайчик… звездочка! А это что?
— Спутник, — сказал незнакомый мальчик. — Все как есть из шоколаду…
Сережа радостно засмеялся.
— Мы их есть не будем, верно? — сказал он. — А только глядеть.
— Ступай рыбу чистить, — сказал дребезжащий. — Я пока дровишек нарублю.
— А что, дедушка заболел, да? — шепотом спросил Сережа.
— Заболел, заболел, — сказал дребезжащий.
После этого Смарагд погрузился в черную бездну первого провала, когда уже и слух отказал. Больному человеку такой провал кажется мгновением, а на самом деле проходят часы.
Смарагду стало тяжело: что-то давило на грудь. Он открыл глаза и приготовился их сразу зажмурить от нестерпимо ярких красных кругов. И удивился: кругов не было, была чернота. «Неужели ослеп?» — мелькнула вздорная мысль. Но нет, не все чернота, вон серый прямоугольник, и в нем голубая искорка. «Дверь, — догадался Смарагд, — это дверь открыта. И небо. И звезды. Вон отчего холодно». Он сжался, потянул из-под себя пальто и накрылся. В тишине гудел жук, и где-то, очень далеко, несколько девушек пели
