Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
С этого-то вечера и отошел Никита от семьи. Подолгу стал он засиживаться в кособокой избенке горбуна, где жил Илья Федосев. Туда и другие захаживали, и все претерпевшие от власти: братья Тимошечкины — Виктор и Александр, бродячие портные, претерпевшие в свое время за убийство участкового милиционера; басовитая, тучная мать Алевтина — бывшая монахиня одного из зареченских монастырей, претерпевшая за спекуляцию; Демьянушка — коротконогий злой мужичишка, последний из династии гваздовских колдунов, по пьянке зарезавший жену (за что, разумеется, и претерпел). Человек десять собиралось вечерами в горбуновой хате, слушали длинные россказни Ильи о хождении в Иерусалим, о святой горе Афон, о самовозгорающихся свечах на гробе господнем…
Но о чем бы ни шел разговор — всегда оборачивалось на одно: так-то хорошо, так-то утешно было в старые годы, а сейчас — что? Плохо, братья, скудно, не весело. Да и какое же веселье, коли в Расее власть антихристов. Но, погоди, дай срок: рассеется Расея, три царства останутся: немецкое, английское и американское, об чем и в святом писании все как есть, чисто по карточкам, расписано.
Как-то раз достал Илья из-за божницы растрепанную побуревшую от времени тетрадку и, нацепив на хрящеватый нос перевязанные веревочкой очки, прочитал письмо забайкальского казака Еремея Дронова, будто бы одного из тех красногвардейцев, которые расстреливали царя Николая Второго. Письмо это, в бытность свою в сибирской высылке, списал Илья у одного старика.
«Во имя отца, и сына, и святого духа. Говорю, братья, истинную правду, — писал неведомый казак Дронов, — ничего не брешу. Как я тогда находился в красногвардейском отряде в городе Екатеринбурге, и мы охраняли государя императора, его там под замком держали. И когда вышел приказ казнить всю императорскую фамилию, то меня с другими товарищами привели во двор, а государь и государыня, и детки ихние стояли и плакали. А наследник цесаревич и великий князь Алексей Николаич был неходь, и он сидел на руках у дядьки, у матроса Матвеюшки. И как мы стрельнули, то вся царская фамилия попадала наземь. Вот расшелся дым, видим — стоит наследничек на облаку, говорит громким голосом: «Не плачьте, не рыдайте, пять разов по десять отсчитайте. Пятьдесят годов плохо будет, горько, тошно. А потом полегчает, и тут я вскорости приду. А за меня, младенца, вам еще двенадцать младенчиков побить надо, и за то гнать вас будут и сажать будут, а вы не робейте. Как наши святые отцы-великомученики от языческих царей страдали, так и вы пострадайте. И ежели побьете двенадцать, то приду и утешу, а не побьете — огнем пожгу. А вас, красных гвардейцев, кои на меня руку подняли, не казню, помилую, но белого света лишу все ж таки». И мы, сколько нас ни было тогда, красных гвардейцев в ту пору ж ослепли все до единого. Сие письмо диктовал Е. Дронов, забайкальский казак, слепой человек, а писал раб божий Меркурий, в Томской губернии, сельцо Ивановка. Аминь».
Илья закрыл тетрадку, перекрестясь, поцеловал ее и положил за божницу. Тихо, затаив дыхание, сидели люди. У Никиты от волнения во рту пересохло.
— Пошел было я по Сибири сельцо Ивановку искать, — помолчав, сказал Илья, — ну, да ведь их там, этих Ивановок-то…
Он покачал головой и умолк в раздумье. Поля, строгая, молчаливая, принесла доску с крупно нарезанными кусками сала, поставила на стол чашку с огурцами, хлеб, большую запотевшую бутыль.
— Благослови трапезу, Федосеич, — поклонилась она Илье.
— Да ты ай очумела? — нахмурился Илья. — Никак она, батюшка, к тебе не привыкнет, — чуть улыбнувшись, наклонился он к Никите, — дюже ты, голубь, прост, мелковат… сказать бы, и на попа не похож. Бласлови, отче!
Никита прочитал молитву. Все чинно уселись за стол, Илья стал разливать самогонку. Никита сроду не пивал, он быстро прикрыл свой рот ладонью, но Илья прикрикнул строго:
— Пей, батя! Ай ты не русский человек?
И Никита, заробев, выпил, закашлялся. Все засмеялись.
— В первый раз, видно? — спросил горбун.
Никита кивнул головой.
— Ничего, привыкнешь, — сказал Илья, дело нехитрое.
И вдруг так хорошо, так весело сделалось Никите. Какой-то чудесный, легкий звон донесся издалека, возникли видения: свечи загораются над гробом господним, маленький мальчик на золотом облаке…
Мать Алевтина низким, мужским голосом завела: «Разбойника благоразумного во едином часе раеви сподобил еси, господи…» И все подхватили, запели: «И мене древом крестным». Запел и Никита. Он пел, и слезы текли у него по лицу, умиление и восторг охватили его, лазурные, неведомые дали распахнулись перед ним. Он ощутил вдруг в себе силы, о которых до сих пор не знал. И предчувствие великого подвига сверкнуло в его душе.
Он шел домой по тихой белой улице. Кончилась ненастная осень, ровный снег покрыл землю пуховым платком. Ласково щекоча пылающие щеки, падали чистые, крупные снежинки, и в белой колеблющейся мгле чудились Никите то яркие иерусалимские свечи, то царевич, то двенадцать убитых младенчиков. Все пело, все ликовало в нем. И он, не заходя домой, пошел в церковь, отомкнул ее, зажег свечи, лампадки и всю ночь, громко молясь и плача, простоял на коленях перед престолом.
Трудно сказать, что повлияло на больное, изуродованное сознание Никиты, но всего верней — новизна. В узеньком тесном кузовке его убогого миросозерцания лежали, наваленные как попало, понятия: бог и церковь, добро и грех, ложь и правда и с десяток других, столь же привычных и, с его точки зрения, бесспорных понятий, большей частью вдолбленных ему семинарскими учебниками и учителями. Особняком стояло понятие непримиримости: этого ему не внушали, тут он сам дошел. Но среди всех этих понятий, на шаткой почве которых он жил, не было понятия подвига, не было идеи страдания за веру. Илья Федосев открыл ему эту идею.
— Когда ж это истинная вера гонимой не была? — часто говаривал он. — Вот они, братья мои и сестры, да и аз, грешный… Ведь так-то нас мучали, так-то пилатили! И во темницах томили, и во цепях аж на самый край света, за Колыму, гоняли, а что достигли? Дули, демоны, погасить чтобы, а вишь ты, раздули костер! Глянь-кось, глянь… не вороти морду! — видя, что Никита уже и робеть начинает, грозно гаркнул Илья. — Чем, милок, похвалишься? Что на алтарь принес ко господу? Какого агнца заклал? Молчишь? То-то, голубь! А вон, погляди-кось, наши-то, братец Викторушко, Да братец Ляксандрушко, Да сестрица Лявтинушка, да еще вон Демьянушко, все, все претерпели в темницах антихристовых!
Илья умолчал о том, за что «претерпевали» братья Тимошечкины, Алевтина или Демьянушка. Никита понял одно:
