Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Ранней весной, когда почернела река и подул сильный и мокрый южный ветер, Христя слегла. Никита растерялся: оказалось, что на ней лежала тьма всяких дел по дому, по хозяйству, о которых Никита и понятия не имел. Надо было и постирать, и обед состряпать, и Сережу помыть, и в избе прибрать. Ничего этого Никита не умел. Сережа ходил грязный, оборванный, сам Никита завшивел; за стол садились — крошили в тарелку с водой хлеб, да и ели, посолив. А тут снег сошел, подходила пора копать огород. У Никиты голова кругом пошла, он не знал, за что ухватиться. Однако весна не ждала, торопила, и Никита взялся за лопату. Прежде они вдвоем с Христей вскапывали свой участок и, по правде сказать, на Христину долю приходилась большая часть. Теперь ему предстояло одному одолеть эту тяжелую работу. Он был слаб, усталость валила его с ног, поясницу ломило нестерпимо, пот заливал глаза. Поковыряв с утра часа три, он воткнул лопату в черную, влажную, остро пахнувшую землю, пошел и лег в изнеможении под ясенем. Он лежал, глядел на небо. Давно, с самой юности, не леживал он этак, бездумно, в глубоком безразличии отмечая взглядом облачко, чуть шевелящуюся под ветром ветку ясеня, пролетевший самолет…
— Сомлел, Микитушко? — раздался вдруг над ним насмешливый голос.
Никита вскочил. Перед ним, опираясь на лопату, стоял Илья. Снизу он еще больше показался Никите — черный, слегка сгорбленный, но с могучими плечами, с кудлатой сивой бородой, он, казалось, полнеба занимал.
— Гляжу, слаб ты, батя, — усмехаясь, сказал Илья, — помогнуть пришел. Сиди, сиди, и я с тобой посижу маленько…
Он сел рядом с Никитой, впился в него взглядом.
— Плоха? — указал Илья на избу.
Поняв, что Илья спрашивает о Хри́сте, Никита кивнул головой.
— Ну что ж, на все воля господня, — сказал Илья, — все там будем. Да оно, батюшка, и дело-то такое, что особо жалковать нечего, по крайности, руки тебе развяжет…
Никита молча соскабливал палочкой налипшие на сапоги комья жирной земли.
— Баба — она что? Жена — сосуд скудельный, так-то отцы святые говаривали, — продолжал Илья. — Ты, батюшка, к небесам сигануть хочешь, а она, язви ее, обратно тебя в навоз тянет. Ай не правду говорю? — громко засмеялся он, хлопнув Никиту по плечу. — Ну, ладно, что об этом гутарить, господь лучше нас с тобой знает, что и как. Я про что сказать давно тебе хотел, Микитушка… — Понизив голос, Илья обернулся по сторонам. — Помнишь, голубь, письмецо я читал казака забайкальского?
— Ну? — вздрогнул Никита.
— Вот те и ну. Я тогда сказывать не схотел при всех, а тебе скажу: нашел-таки я Ивановку-то и с Дроновым Еремеем, вот как с тобой сейчас сижу, беседовал… Такой слепенький старчик убогий, в таежной избушке живет, спасается. Все как есть правда истинная, что написано… А одиннадцать, слышь, младенчиков-то побито уже, — наклонившись к Никите, гулко зашептал Илья, — двенадцатый остался…
Никита похолодел.
— Видение, слышь, Еремею было, — гудел на ухо Илья, — где матушка-заступница в огне наземь снизойдет, там двенадцатого и порешать…
„Влип! влип! влип!“
«Нет, что же это я так духом упал? — подумал Смарагд. — На дворе вон какая благодать, надо пойти развеяться…»
В темных прохладных сенях что-то зашуршало над головой. Смарагд распахнул обе двери — во двор и на улицу, поглядел наверх — что это там?
В сенях потолка не было. Приставленная к стене ветхая лестница вела на чердак. На самой верхней перекладине шевелился, тихонько поскрипывая, небольшой серый сыч. Два круглых, как стеклянные пуговицы, внимательных глаза, не мигая, уставились на Смарагда.
— Вон ты какой! — сказал Смарагд. Сыч заскрипел.
Смарагд вышел во двор. Собственно, двора никакого не было. Среди буйных зарослей сизых лопухов стоял плетневый, наполовину раскрытый, сарайчик. «Тот самый», — вспомнив Христю, подумал Смарагд.
В лопуховых джунглях вилась тропинка. Она шла к большой, обсаженной белыми и красными мальвами кирпичной избе, черепичная кровля которой была выложена узорами. Возле избы, на белом каменном пороге, сидел молодой парень в красной майке. Крохотный кривоногий карапуз, в надетом задом на перед чепчике, катал деревянный пестро раскрашенный стульчик на колесиках. «Влип-и-влип-и-влип!» — захлебываясь, повизгивало одно колесико.
Стоял тот час летнего погожего дня, когда все до предела бывает насыщено покоем. Небо делается необыкновенно высоким, облака на нем — неподвижны. Зелень деревьев кажется плотнее и чернее. Коровы в стаде ложатся. Щука темным поленом стоит в чаще водорослей. Все цепенеет. Только зеленая кобылка звенит где-то рядом, стрекочет неутомимо.
«Сколько радости в мире, — вздохнул Смарагд, — а мы бог знает что выдумываем. Вон дитя катает коляску — и счастливо. И я завидую этому карапузу, и сам бы хотел так… и, собственно, потому и стремлюсь поскорее забрать к себе Сережу, чтобы сделать его своей коляской…»
Точно кто-то невидимый погладил холодной рукой по спине. Слабость мягким ваточным тюком навалилась на плечи. В мелкой непроизвольной дрожи подкашивались ноги.
Возле двери, перевернутый кверху дном, лежал большой ржавый котел. Смарагд сел на него, прислонился к нагретой солнцем грязной кирпичной стене и закрыл глаза. Тотчас по оранжевому полю, вперемежку с черными змейками, побежали, завертелись белые и кровяные круги. Кирпичная стена только казалась нагретой — она была холодна, от нее по спине пошел озноб. Солнце жгло так, что черное сукно Смарагдова френча воняло утюгом, а спине все было холодно, и ноги заледенели. «Давненько ты ко мне не захаживала, — поежился Смарагд, — сейчас бы и не к чему: где я тут с тобой возиться буду!»
«Вот и расчудесно! — перебивая зеленую кобылку, пропищала малярия. — Этак-то я тебя скорей одолею!»
И захихикала, и застрекотала тысячей кузнечиков, и задрожала жарким маревом над лопухами.
«Влип-и-влип-и-влип!» — повизгивало колесико раскрашенного стульчика. И вдруг — замолчало, а ребенок заплакал. Смарагд лениво приоткрыл глаза: карапуз в чепчике упал, заливался горьким плачем. Парень в красной майке подошел, поднял его, погладил по чепчику. Малыш крикнул еще разок
