Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Снова раздались голоса на дороге. Люди шли, громко и возбужденно переговариваясь. И снова услышал Смарагд взволнованные голоса:
— Собрание скажет!
— Что ж, что область…
— До ЦК дойдем!
И опять удалились голоса. И опять Смарагд был один со своими тревожными мыслями, со своим отчаянием. Только черные кресты вокруг да старая, дремлющая лошадь.
Спотыкаясь о могильные холмы, Смарагд медленно поплелся к дороге и, выбравшись на нее, пошел вперед — туда, где смутно чернела столетняя обгорелая ветла.
«Да, — думал он, — у н и х свои и, должно быть, очень важные и нужные занятия. И и м нет до меня никакого дела. Но, главное, они знают, во имя чего вместо отдыха после трудового дня собираются и горячо спорят о своих нужных и важных делах. И то, во имя чего они работают, спорят, даже вот, пожалуйста, по ночам не спят, — все это на ощутимую пользу всему народу… и даже мне. Потому что моя машина сделана ими, платье, которое я ношу, выткано и сшито ими, наконец, хлеб, который я ем, — все, все — дело их рук, их разума, их воли.
Во имя! Великое слово. Без него человеку и жить не стоит. Но у меня-то ведь тоже всю жизнь было это свое «во имя»! Во имя добра и правды я пошел в восемнадцатом году на фронт, во имя любви к людям я сделался врачом… Но вот во имя чего я стал монахом, игумном, архиереем? Во имя служения богу? Что это такое?
Я верил, что это — наивысшая форма делания добра и правды. Я жаждал святого дела, и я очень много сделал. Но что? Я, например, учил людей быть чистыми. Я говорил о воспитании детей. И, наверно, многие воспитывали, а вернее сказать, уродовали своих детей так, как я им велел, и первым словом ребенка было действительно слово «бог!». Да я сам, наконец, предопределил путь сына, сам бросил в его младенческую душу семена и думал, что взойдут они лазоревыми цветами, а они взошли гадюками и скорпионами! И сын совершил злодейство, которому пособничал я! Так кто же подлинный и злейший преступник — тот ли, кто, обезумев от дурмана, схватился за кривой садовый нож, или тот, кто одурманил убийцу? Боже мой, ответ слишком очевиден! Сейчас я должен пойти и сказать: «Вот я — убийца, судите меня!» Но я не в силах этого сделать, я бегу. И, точно в болезненном сне, ноги мои становятся словно каменные глыбы, я не могу двигать ими… и я падаю!»
И Смарагд упал у подножия старой, изуродованной пожаром, корявой ветлы. Ему показалось, что он очень медленно падал и что одновременно с его падением сотни, тысячи звезд, оставляя в небе длинный светящийся след, тоже падали. Но он рухнул беззвучно, безмолвно, как призрак, как ничто, а звезды с визгом и скрежетом, словно царапая небо, проносились над ним в вышине. И в этом визге и скрежете падающих звезд Смарагд понял, что он умирает. И, радуясь этому, он облегченно вздохнул: смерть разрешала все сомнения, смерть избавляла от раскаяния и ответа перед народом и перед самим собой за неверно и даже преступно прожитую жизнь. Смерть была избавительницей.
Но самое малое мгновение тешился Смарагд этими мыслями. Минутное забвение прошло. Над ним чернела раскинувшаяся в полнеба крона древней ветлы с ее листвой, с ее уродливыми обгорелыми сучьями, среди которых, как бриллианты на черном бархате, сверкали, переливаясь, яркие, но уже неподвижные звезды.
«Ох, как же крепка жизнь!» — с огорчением подумал Смарагд и прислушался. Ему показалось, что над ним, в листве и ветках ветлы, что-то было. Он различал шорох, потрескивание тонких, видимо, сухих сучков, приглушенный писк из дупла, даже вздох послышался Смарагду… Да, жизнь была крепка. О ее крепости свидетельствовали и попискивание мышонка в дупле, и шорох заворочавшейся во сне птицы, и треск обломившегося сучка — все то, что двигалось, дышало и находило себе приют в стволе и кроне старой ветлы. О крепости жизни свидетельствовал и сам Смарагд, ибо, лишенный силы подняться, он все-таки спрашивал себя: «Что же теперь делать?»
И тут вдруг подмигнул прищуренный глазок: «Что — говорил ведь: запутаешься!» И еще чей-то голос насмешливо, ехидно шепнул: «Подумаешь, важность какая! С точки зрения юридической — ты чист, как стеклышко. Что? Ах, противоречия в душе, потерпевшая крах вера? Ну, брат, тут уж проще пареной репы: напиши письмецо в газету «Почему я порвал с религией» — и шабаш! И совесть чиста, и местечко, как прежде, может быть… И квартирка, и окладец… да еще и гонорар с газеты получишь!»
И как только Смарагд услышал этот второй голос, так сразу и понял, что ему делать. И странно спокойно стало ему. Он как бы сам себя оперировал: сделал надрез, отворотил пинцетом здоровый покров и заглянул внутрь. Язва была велика и смертельна. «Но, может быть, подумал он, — можно избежать, не делать того, что мне показалось единственно правильным? Нет, нельзя, — ответил он сам себе. — То, что мне кажется единственным, на самом деле и есть единственное…»
Когда на рассвете его, обессиленного, подобрали в машину проезжавшие на зареченский рынок колхозники и бережно, подстелив мешки и телогрейки, положили на ворох пахучих яблок, он улыбнулся: так ясно и отчетливо представилось ему то единственное, разумное и честное, что предстояло ему совершить.
В Зареченск приехали утром, когда в соборе звонили к обедне. Второй день там шло торжество по случаю обнесения мощей преподобного Фоки. Машина проехала мимо соборного выгона, на котором, как и позавчера, пестрели богомольцы.
К Смарагду возвращались силы. Он уже не лежал, а сидел, прислонясь к кабине. Ему было хорошо, спокойно. Единственно, что смущало его, это то, что вот сейчас, видя, как ему полегчало, люди, подобравшие его, начнут спрашивать, кто он да что с ним случилось. Но никто ни о чем его не спросил, только при въезде в Зареченск шофер, высунувшись из кабинки, крикнул:
— Вас, дедушка, куда доставить-то?
Смарагд попросил завезти его на автобусную станцию. Станция помещалась на большой пыльной площади. Рядом шумел базар. Оттуда слышался поросячий
