Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Но больше всего дачников прельщали лодки. Зеленые, голубые, синие — с десяток, а то и больше — стояли они на приколе у мостков возле чаркинского дома, весело, пестро отражаясь в воде, удивляя всех красотой и изяществом формы. И все эти на редкость красивые лодки сделаны были самим Чаркиным и выставлялись им на продажу.
Глава третья
Лодки и в самом деле были хороши. Они славились на всю округу, их можно было встретить не только на тихой Юлдузке, на берегу которой жил Чаркин, но и много дальше — до самого Дона. Легкие, осадистые, с отличной проходимостью, они были сделаны с таким изумительным расчетом, с такой точностью в соотношении кормы, корпуса и носа, что лодочники из окрестных сел, разглядывая их так и этак, только диву давались. Они норовили себе перенять секрет устройства чаркинского челнока: меряли, подсчитывали, огрызком карандаша вычерчивали на бумажке соотношения частей. И все было напрасно, никто не мог постигнуть тайну чаркинского мастерства: по виду челнок получался такой же, не отличишь, но стоило сесть на корму — и задирался, высоко торчал из воды нос, при малейшем ветерке парусил корпус, и уже не было ни той легкости, ни той чудесной осадистости, когда лодка одинаково верно, без труда, берет на себя и одного, и шестерых.
Глава четвертая
Сказали мы, что Чаркин выпить любил. Пользуясь этой слабостью, его поили, надеясь, что он во хмелю распустит язык, выдаст секрет. Что ж, он охотно шел на угощение, пил до синевы, орал песни, врал напропалую обо всем, но стоило в разговоре коснуться дела — и он немел или плел такую дикую околесицу, что уши вяли.
Пьяный он был проказлив, драчлив и вороват. Так и глядел — с кем бы сцепиться. Прежде, бывало, он на своей старухе отыгрывался, порядочно-таки она от него колотушек приняла. Теперь же, когда дом опустел, неохота было ему после развеселой беседы возвращаться в темную, грязную избу, где из всей живности один сверчок надоедливо сверлит за печкой, да жалобно жужжит муха в паутине. И темной ночью шнырял Чаркин по затонам и старицам Юлдузки, опоражнивая чужие вентеря и переметы. И все с каким-то сердцем делал: обчистив, как попало расшвыривал вентеря, с переметов рыбу брал, срезая поводок.
Случалось, прихватывали Чаркина на таких делишках, стыдили, иной раз, сгоряча, конечно, бивали, но легонько, так, лишь бы душу отвести. Однако, чтобы там покалечить или в суд на него подать — этого не было, Чаркину все прощалось.
— Как можно, — покачивали головами мужики, — кабы еще кому, действительно, следовало бы всыпать, ну Герасимыч — дело особое…
Так в Столбище проявлялась теория неприкосновенности гения. И Чаркин отлично понимал это, и пользовался, и даже злоупотреблял.
Глава пятая
Очень плохо, разумеется, когда человек, ослепленный чьим-то талантом, готов во имя этого таланта оправдать его любой неблаговидный поступок. Но еще хуже, еще отвратительнее, когда сам талант склонен прощать себе всякие скверные шалости только потому, что он — талант, что у него «особенная» психика и поэтому ему все можно. В конце концов чудачества такого «таланта» обязательно превращаются в самое обыкновенное хамство. Ведь писали же не так давно в газетах об одном довольно известном киноактере Б., который раскатывал в собственной машине по улицам Москвы, сбивая прохожих, а когда его задержали — царственным жестом кинул на стол дежурного по отделению постоянный пропуск на киностудию: «Вот, мол, кто я!» Это ли не омерзительно!
Кто знает, может, Чаркин так и прожил бы всю жизнь, кичась своею, в районном масштабе, славою и разрешая себе всяческие проказы, да вышло нечаянно так, что стал он вдруг действительно прославлен на всю страну, и даже портрет его был напечатан в большой столичной газете.
Случилось это так.
Глава шестая
Появился однажды в Столбище необыкновенный человек. Загоревший до черноты, похожий на одного из тех таитян, каких так хорошо изображал знаменитый французский художник Гоген, человек этот ходил в зеленых лыжных штанах, в ослепительно голубых кедах, а на голове носил такой же газетный колпачок, как и сам Чаркин. Кроме того, на его голом волосатом животе вечно болтался фотоаппарат «Киев».
В последнее время аппаратов этих у нас развелось великое множество, и замечательного в таком факте ничего не было, — ну, аппарат и аппарат. Может, он его для шику надел, как в старые дореволюционные времена бабы у нас в жаркий летний день к обедне ходили в новых калошах — затем только, чтобы всему селу показать, что у нее калоши есть. Но ядовитая желтизна на пальцах незнакомца убедительно говорила о том, что он — фотограф профессиональный, и это действительно так и было.
И вот в один прекрасный день приходит фотограф к Чаркину и между ними завязывается оживленный разговор. Оказывается, что фотограф сам — москвич, корреспондент очень известной газеты; что, находясь в отпуске, проживает он по соседству в столбищенском доме отдыха; что большой он любитель посидеть с удочкой на утренней зорьке; и, наконец, что много наслышан о мастерстве товарища Чаркина; и что прямо-таки разъедает его исключительный интерес к личности такого редкостного таланта.
С этими словами москвич ставит на перевернутую лодку (у них разговор на берегу был) пол-литра перцовки и, не дав Чаркину опомниться, с ходу начинает его, как говорят газетчики, интервьюировать.
Чаркин сначала с опаской поглядывал на гостя, не совсем понимая, что, собственно, тому от него понадобилось. Однако, когда появилась перцовка, Чаркин сообразил, что ничего плохого тут, пожалуй, не предвидится. Кроме того, ему стало лестно, что московский товарищ проявил к нему такой необыкновенный интерес. И он стал охотно рассказывать о себе и отвечать на въедливые корреспондентские вопросы.
Глава седьмая
Вопросов было тьма. Все занимало дотошного корреспондента: и почему село Столбищем именуется, и откуда у речки название татарское, и сам ли постиг Чаркин свое мастерство или перенял его от родителя, и многое другое тому подобное. Чаркин рассказывал, за словом в карман не лез, а корреспондент слушал, записывал в тетрадку и все приговаривал: «Замечательно!»
— У нас, — говорил Чаркин, — лодочное мастерство от дедов и прадедов повелось. Папаша, например, царство ему небесное, сказывал, что от самого Петра Первого Чаркины секрет переняли, — вон ведь, значит, давность-то какая!
— Да это же замечательно! — хлопнув ладонями по зеленым штанам, воскликнул корреспондент. — Неужели действительно от Петра?
— За все просто, — сказал Чаркин, — очень свободная вещь, что
