Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
Градов и Прищемихин довольно быстро справились со своими секторами, но Доценко не прошел еще трети расстояния. Старшина устал, пот заливал глаза, слепило яркое солнце. Жарко. Градов и Прищемихин тоже взмокли, потемнели пропотевшие гимнастерки, но выглядят оба свежими — молодые…
В котловане солдаты нервничали от вынужденного безделья — друзья рискуют, а они отсиживаются в безопасности. Горбач потихоньку вылез на разведку. Коркин вернул его. Солдат мягко спрыгнул на песчаное дно.
— Вредина ты, Мишка!
— Поговори у меня!
— А что? Наряд влепишь? Слаб в коленках!
— Отцепись, липучка. Без тебя тошно.
Едва Коркин отвлекся, упрямый Горбач снова оказался наверху.
— Идут! Батя что-то тащит!
Солдаты выбрались из котлована. Старшина показал металлический ящичек.
— Нашли проклятущую. Поглядите, хлопцы, мина не простая, химическая. Хитро устроена. Стоит нажать вот здесь — хрупнет стеклышко, раздавится колба с кислотой, кислота проест металлическую пластинку — и…
— И не будет ни домов, ни школы, — закончил Юрский.
Доценко сердито пошевелил усами.
— Правильно понимаете, хлопцы. Но старших слушать до сих пор не научились.
— Виноват, товарищ старшина!
Градов вылез на холмик, обтер пучком травы сапоги, отбросил пучок, вытер руки.
Пиротехники смотрели на командира молча. Громко вызванивала цикада, на горизонте чернела густая туча, надвигалась гроза. Солдаты ждали приказа. Невысокий сухощавый лейтенант вырастал в гиганта, способного повелевать молниями взрывных вспышек, громами взрывов; солдаты ждали команды начать схватку со смертью во имя жизни. Бурочкину, любившему создавать себе кумиров, Градов казался полководцем, застывшим перед развернутыми армиями. Сейчас отдаст приказ, произнесет какие-то значительные слова, которые обязательно попадут потом в историю, их будут учить наизусть. Но лейтенант заговорил, и видение померкло:
— Значит, так. Будем сносить снаряды. Уберем те, что вышли на поверхность и валяются вокруг бульдозера, а потом примемся и за него. К бульдозеру не подходить! Тимашук! Бегом к начальнику оцепления, пусть немедленно вызовет бульдозериста.
— Иду.
— Отвечать, как положено!
Весь день таскали, складывали снаряды. Иные едва поднимали вчетвером. Выдохся даже здоровяк Прищемихин. Градов приказал Бурочкину пересчитать боеприпасы. Бурочкин, шевеля губами, считал, взмахивая растопыренной пятерней.
— Витя отмахивается от наваждения, — засмеялся Юрский.
Коркин заметил:
— Он и рад бы, но положение обязывает.
— Не хочешь ли ты сказать, — насупился Бычков, — что мы работаем из-под палки?
— Зачем ты так? Появилась точка приложения сил, и профессия обязывает…
— По-твоему, пожарный, спасая человека из огня, рискует по долгу службы?
— Скажешь — по велению сердца? Только в газетах так пишут, в жизни иначе. Зачем лакировать действительность, Сергей? Она ох как шероховата! Сколько людей проходит мимо тонущего или делает вид, что пытается ему помочь, а спасает один, и чаще всего это осводовец или дежурный милиционер, то есть лицо, обязанное спасать по долгу службы. Или какой-нибудь сумасшедший романтик…
— Заблуждаешься, Михаил, — вмешался Юрский. — На работу, связанную с постоянным, можно сказать, профессиональным риском, идут добровольно, согласно принципам, высоким моральным качествам, если угодно, высоким идеалам. Платят пожарным, милиционерам, лесничим, инспекторам рыбнадзора, гибнущим от пуль браконьеров, не бог весть какие деньги, а люди на эту работу идут. Сами. Охотно. Мы, как тебе известно, тоже добровольцы, так что рассуждения твои, мягко говоря, неуместны и обидны.
— Напрасно меня клюешь, Олежка. В спорах рождается истина. Каждый имеет право высказывать свою точку зрения. Если бы мы от этого отказались, не было бы науки. А диалектика? Ты против нее?
— Товарищ командир, — доложил Бурочкин, — снарядов пятьдесят девять, мин — тринадцать. Разные, от противотанковых до…
— Хорошо. На сегодня хватит. Прищемихин, организуйте ужин. Семен Михайлович, пойдемте кормить людей.
— Добре. Айда, хлопчики, повеселимся.
После ужина разбили палатки. Горбач настраивал гитару. Бычков пошел за хворостом для костра. Доценко негромко, приятным баском пел тягучие украинские песни, но успеха не имел, солдаты предпочитали репертуар Горбача. Он знал множество веселых и грустных туристских песенок.
Градов лежал на охапке травы, размышляя, как убрать бульдозер, снять тяжелую машину со снарядов, не задев их, не повредив. Он прекрасно понимал всю сложность и опасность предстоящей работы и твердо решил, что сделает все, чтобы обезопасить солдат, хотя понимал, что солдаты для того и существуют, чтобы в решающий момент защитить свой народ, если нужно — жертвуя жизнью. Градов был очень молод, он не принадлежал к поколению, прошедшему войну; ему не приходилось водить своих бойцов в атаку, на штурм вражеской обороны, терять их в жестоких схватках, смотреть после боя в неостывшие мертвые лица, закрывать непогасшие глаза. Он знал, что военная служба в пиротехнических подразделениях сопряжена с огромным риском, знал, что может в любой момент потребовать от своих солдат подвига, самопожертвования — солдат есть солдат. Но он хотел сделать все, чтобы не было таких моментов, а уж коль случится, в первую очередь он распорядится собственной жизнью, — как командир он мог позволить себе такое: настоящий командир именно так должен поступать.
Разумеется, нельзя подменять собою солдат, их нужно тренировать, готовить, повышать боевое мастерство, добиваться, чтобы каждый мог, если потребуется, самостоятельно решать сложные задачи, заменить выбывшего из строя командира, — принцип взаимозаменяемости в армии имеет первостепенное значение. Но если была хоть малейшая возможность уберечь солдат от «излишнего» риска, Градов старался ее использовать.
«Что со мной происходит? — вдруг подумал Градов. — Раньше я не был столь щепетильным и, не задумываясь, послал бы солдата в самое пекло, конечно не подменяя себя. Теперь я стараюсь, если возможно, подменять их».
Он удивился, но не осудил себя. «Они очень разные, мои солдаты, но я готов сделать что угодно, лишь бы не подвергать их опасности. Всех, даже Тимашука, который становится невыносим. Придется этим солдатом заняться всерьез, — огрызается, вступает в пререкания. Приказания выполняет, но держится вызывающе. Одно время как будто начал исправляться, стал мягче, а сейчас снова угрюм и резок. Сегодня вел себя на глазах у всего взвода просто возмутительно, прощать такое поведение нельзя».
— Дневальный! Тимашука ко мне!
Солдат отодвинул брезентовый полог палатки.
— Нам нужно поговорить, Тимашук, садитесь. Кажется, с вами происходит что-то неладное.
— Креститесь. Не будет казаться.
— Что?! Да вы — с кем?! Опять за свое? Встать! Встать, как положено. Руки! Вот так. Теперь садитесь, приказываю.
— Сяду. Приказы я обязан выполнять. Устав знаю. Слово какое подобрали — «садитесь», хороших для меня не нашлось.
Градов сдержался, нарочито медленно закурил, успокаиваясь. Умышленно идет на обострение. Нарочно провоцирует. Зачем? Тимашук напрягся, словно готовился отбить нападение.
— Давайте поговорим по душам. Я рассчитываю на вашу откровенность.
— Зря. Просчитаетесь.
