Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

Спохватившись, осекся, пытливо посмотрел на старшину. Доценко позвякивал ложечкой в стакане, широкое, распаренное чаем лицо выражало подчеркнутое внимание. Нескладно получилось! Ах, как нехорошо! Перед самым отъездом едва не раскрылся. Ай, ай! Вот к чему приводит потеря бдительности!..

Вскоре выяснилось, что «потеря бдительности» приводит не только к этому. После завтрака, когда старик в Ленинской комнате, как обычно, просматривал свежие газеты, его неожиданно оторвали от этого занятия:

— Товарищ генерал!

— Обращайся, братец, обращайся, — пробурчал Градов-старший, увлекшийся интересной статьей однополчанина. Статья полемическая, кое-где «полчок» порядочно поднаврал; Градов-старший прикидывал, как похлеще, позадиристей ответить старому дружку, закатить приличествующую парёху за неуместную фантазию. Полный боевого петушьего задора, старик радостно потер руки и поднял голову: рядом стоял командир части.

Ох, черт! Вроде по званию обратился. Показалось? Нельзя расшифровываться, неловко — затеял старый дуралей маскарад с переодеванием. Вырядился, панамку надел! Старик невольно прикрыл газетой мятую шапочку, скомкал, сунул в карман.

— Э… вы, кажется, что-то спросили?

— Так точно, товарищ генерал!

— Э… э… как вы меня… величаете?

Полковник чуть улыбнулся. Старик с досадой шваркнул панамку на стол.

— Сгорело инкогнито! Синим огнем!

— Похоже, так, товарищ генерал.

— Ну, Володька, стервец! Я тебе пропишу…

— Ваш… — полковник обнажил белые ровные зубы, — э… родич тут ни при чем, он ничего не говорил. Мы с первого дня знали, кто вы.

— Как?! Откуда?

— Шесть лет назад я слушал ваши лекции в академии.

— А! Нигде от вас не укроешься. Нигде!

Генерал сердит, но доволен. Всюду его ученики, по всем Вооруженным Силам. Имя им легион, следовательно, он сам незримо присутствует в сотнях частей и подразделений…

Часть готовилась к параду по случаю окончания окружных учений. Молодые солдаты усердно отбивали шаг на плацу, старослужащие демонстрировали строевое искусство, могучий бас старшины покрывал шум и топот шагов, властвовал над асфальтовой площадкой.

В казарме бойцы начищали пуговицы и пряжки, подгоняли нарядное парадное обмундирование. Прищемихин придирчиво осматривал каждого, обнаружив неряшливость, распекал виновного; спорить, протестовать бесполезно, на возражения Прищемихин отвечал:

— Солдат должен быть солдатом!

Взвод занял свое место в колонне. Впереди алое знамя.

— Смирно! К торжественному маршу…

Все, кто носит или когда-либо носил военную форму, знают, как волнующе дорога эта команда: незабываемый, удивительный миг! Тишина. Колонна застыла.

Грянул оркестр, двинулось головное подразделение. Парад начался.

Лейтенант Градов вел пиротехнический взвод. Шитый золотом парадный пояс стягивал талию, ослепительно вспыхивало солнце на погонах. Позади, четко держа дистанцию, шел взвод, его солдаты, товарищи, друзья, кого он выучил сложному пиротехническому искусству, привил любовь и уважение к опасной, но на редкость благородной профессии, друзья готовы в любую минуту прийти на помощь людям, отдать свои силы, знания, опыт, а если понадобится — без колебания — жизнь.

Жизнь во имя жизни.

Лейтенант Градов гордился своими солдатами, своей военной профессией. Он научил солдат защищать Родину, побеждать в бою, его солдаты — особенные, облеченные особым доверием.

Гремит марш — зовущий, задорно-веселый, боевой. Военная музыка! Живительной кровью вливаешься ты в жилы, бодришь, зовешь вперед, увлекаешь на подвиг. Есть ли солдат, кто не любит тебя?! Не понимает, не ценит? Найдется ли воин, который забудет волнующие звуки труб, бой барабана, медь литавров, ослепительный блеск наконечника треххвостого бунчука? Забыть это — значит забыть юность, а о ней мы всегда помним, вспоминаем ее с улыбкой, тоскуя о милом невозвратном прошлом.

Вот и дощатая трибуна. По шеренгам, в глубину колонны, прокатился шелест:

— Генерал! Генерал!

На трибуне, рядом с командиром части, широкоплечий, высокий генерал с таким густым засевом орденов и медалей, который не только солдаты, но и многие офицеры не видели. Где-то у пояса позванивали тревожимые ветром кресты, а над сердцем блестели две Золотые Звезды. Подразделения переходили на строевой шаг.

Пиротехники старались изо всех сил. Бывалые солдаты хотели продемонстрировать боевую выучку, отличную строевую подготовку, расправляли плечи, выпячивали грудь; блестели ордена, медали, знаки воинской доблести: солдаты очень старались, уже прошел слух о генерале, многие уже вызнали, чей он дед, но когда над ними и на трибуне возник великолепный генерал, у солдат дух захватило, до того он был великолепен. Впрочем, не у всех. Горбач, вглядевшись, угадал в генерале того самого бестелесного старца, с кем спорил в столь невежливом тоне, когда охранял склад. Горбач вытаращил глаза: что ж теперь будет? Но переживания не мешали солдату автоматически отбивать шаг под бравурный марш.

Седой генерал с сияющими глазами приветственно поднял набухшую руку к виску. С ним происходило что-то необъяснимое, чудесное, сказочное: вернулась далекая юность. Это она, веселая, жизнерадостная, отчаянная и горластая, пробитая пулями, рубленная казацкими шашками, но неукротимая и стремительная, шла в строю, молодецки отбивая шаг, строго держа равнение. Это ее, румяную, безусую, бронзоволицую, опаленную солнцем, морозом и огнем, не остановили липкие тифозные ночи, изъеденный полыньями кронштадтский лед, неприступный Турецкий вал Перекопа. Это она умирала от жажды а басмаческих песках — напильчатый распухший язык царапал кровоточащие десны; штурмовала сопку Заозерную и звенящий от пуль и гнуса, поросший камышом берег Халхин-Гола. Она тонула в снегах Карельского перешейка, дралась с фашистами под Москвой, в горящем Сталинграде, раскалывала танки с крестами на броне под Курском и Орлом; она прошла с тяжелыми боями до Берлина и Праги: она отстояла наш, советский остров, священную и неприкосновенную территорию Союза Советских Социалистических Республик. Это она, беззаветно преданная идеям Ленина, готова в любой момент по зову партии отразить и уничтожить любого врага.

…А наутро из краснозвездных ворот вышел худой старик в потертой военной форме, с чемоданом в тонкой руке, Он не переоделся в штатское, маскарад окончен. Его никто не провожал, с командиром части Градов-старший попрощался в штабе, внука исколол жесткими усами в гостинице. Часовой и дежурный по части вытянулись в струнку, генерал отдал воинское приветствие.

В город он пошел пешком. Не по шоссе, а наискось, через поле, вихлястой тропинкой. Пряно пахли полевые цветы, поле белело ромашками, розовело клевером. В бело-розовом покрывале синели васильки, гудели пчелы, потрескивали прозрачными крыльями стрекозы. Отойдя на порядочное расстояние, генерал свернул с тропы, тяжело поднялся на каменистую высотку, спустился по обратному скату. Остановился, опустил чемодан, снял фуражку, жестом великой усталости вытер лоб. Вдали виднелись ворота с красными пятнышками звезд, крохотный оловянный солдатик-часовой. Белели казармы, четко выделялись на фоне желтеющего поля столовая и клуб.

Генерал смотрел долго, не отрываясь. Потом вытер глаза, стряхнул с кителя желтую цветочную пыльцу, почистил брюки с алыми лампасами и поднял чемодан.

Шел ссутулившись, спотыкался, фуражку держал почему-то в руке, усы печально поникли, сизые, испещренные синими жилками, отвисшие