Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— Да, меня не касается. Другого. Но разницы не вижу. А насчет необдуманных слов, извини, не верю. Логичнее предположить обратное. Все ты, Коркин, обдумал и взвесил! Обмозговал заранее, расчетливо и трезво. Обдуманно нанес удар. Ты ненавидишь Тимашука, но ты осторожен. На открытое столкновение не решаешься, бьешь из-за угла, беззащитного. В самую уязвимую, болезненную точку.
— Перестань, фантазер! Зачем передергиваешь?.. «Болезненную»! Этого борова пушкой не пробьешь. «Беззащитный»! Попался бы ты этому беззащитному в темном переулке!
— Ты… ты подлый сплетник!
— Неверно! Что есть сплетня? Выдумка, брехня, сплошное вранье. А я соврал? Выдумал? Сочинил небылицу? Обманул девушку? Нет. Я ничего не преувеличил. Наоборот, я о многом умолчал. Мог поведать в подробностях, за что сидел ее благоверный. С какой шпаной связался! Наслышан о его художествах. Если хочешь знать, я помог Стальнозубому. Наташа решит, что осудили случайно. Бывает…
— А если она так не подумает?
— Подумает. Наташа ведь х о ч е т о нем хорошо думать, — значит, найдет смягчающие обстоятельства, оправдание поступкам Анатолия. Любить — значит прощать. Наташа простит Тольку, хотя он этого совершенно не заслуживает.
— Ты уверен?
— Обязательно простит. А ты рычишь как тигр. Объективно, я пользу принес обоим. Наташа меня благодарить должна — просветил. Ты не прав, Витя, возражения твои необоснованны, ты совершенно не знаешь жизни.
— Зато ты — профессор по житейским вопросам! Не с той поры, как лычки повесил?
— Грубо и неубедительно. Кстати, лычка и у тебя есть, где логика? Твои наскоки я отметаю, потому что отстаиваю правду. За нее люди жизни кладут. Правду не все любят, особенно горькую, когда она глаза колет.
— Правда тоже не всегда полезна. Иногда приносит вред.
— Раковым больным, безнадежным. Ложь во спасение. Мерзость! Нужно знать правду, какой бы горькой она ни была. Всегда, везде, при любых обстоятельствах говорить только правду. Ложь отвратительна по своей поганой сущности, так-то, Витя! А ты меня ругательски изругал отборной руганью.
— Позер ты, Коркин. Артист. Распалил себя монологом, а на душе у тебя другое. Холодное…
— Думай как знаешь…
9
ДЕДУШКА
Градову позвонил дежурный по части:
— Владимир, к тебе пришли. Подойди на КПП.
— Кто?
— Не представлялся. Божий одуванчик, не тронь — рассыплется. Эдакий библейский старец.
Чей-нибудь дед. Нашел когда заявиться! Не мог зимой приехать. Командир взвода к визитам родных и близких своих солдат относился неодобрительно, — они нарушали привычный ритм жизни, так или иначе влияли на бойцов. Тот, к кому приезжали, ходил именинником, по традиции его полагалось «не перегружать». Счастливчику все завидовали и втихомолку писали домой, прозрачно намекая на возможность приезда в часть.
Слегка огорченный, Градов подошел к воротам, отдал честь вытянувшемуся часовому. У проходной стоял сухонький старик в выцветшей полотняной безрукавке, какие носят пенсионеры, пожилые отпускники, и в нелепой беленькой панаме.
— Вы к кому, гражданин?
Старик обернулся. Пораженный Градов не удержался от восклицания:
— Ты?!
Никогда, ни разу Градов не видел деда в штатском. Только в генеральской форме с иголочки, сидевшей на нем, как на манекене. Даже летом на даче дед носил белоснежный китель с золотыми погонами; алые лампасы струились к ногам; шитая золотом фуражка, а две Золотые Звезды, ослепительно вспыхивающие на солнце, приводили в восторг всех окрестных мальчишек.
Теперь, в рубашечке и каких-то, подозрительно смахивающих на пижамные, брюках, детской шапочке-панамке, дед выглядел дико и смешно. Худые морщинистые руки, перевитые узловатыми венами, на ногах растоптанные сандалии. Новенький лакированный чемодан разительно контрастировал со всем стариковским гардеробом.
— Я прибыл, Володька, — бодро доложил дед. — Принимай.
Он обнял внука, не замечая его смятения. Градов лихорадочно прикидывал, где деда поселить, — не звать же к себе? Тесно. И если солдаты увидят такую фигуру…
— Насчет жилья не тревожься. В Доме приезжих поселюсь — при каждой части имеется… Хотя, по совести сказать, в казарму тянет, на солдатскую коечку… Но, к сожалению, в мои планы это не входит. Я приехал инкогнито. Да-с.
— Почему?
— По тактическим соображениям, а проще говоря, чтобы народ не пугать. Завидит начальство регалии да чины — начнет обхаживать, ублажать, пылинки сдувать, лоск наводить в части, пуговицы драить, солдат гонять. Потому и инкогнито, Рядовой пенсионер. Пристанут, скажи: счетовод. Управдом какой-нибудь. И молчок! Приказываю!
«Вот те на, — посмеивался Градов. — Как же теперь?»
Дед ехидно подкручивал серебряный ус.
— Что, сукин кот? Это тебе не бомбы разряжать! Ну, ты меня на постой определи — и ступай служи. Вечером потолкуем.
Градов отвел деда в Дом приезжих, договорился с комендантом:
— Этот товарищ ко мне приехал, несколько дней поживет.
— Родней приходится? — полюбопытствовал комендант.
— Родственник, — уклонился Градов, представив физиономию коменданта, если бы тот узнал степень родства «родственника».
Дед оставил в номере чемодан, вышел проводить. Градов сухо посоветовал:
— Ты хоть бы панамку снял… Как-то все-таки…
— И не подумаю! — заупрямился дед. — Без головного убора не привык: летом — фуражка, зимой — шапка.
— Хорош головной убор!
— Очень даже удобный — легкий, носишь — не чуешь. И от солнца защита. Впрочем, не нравится — не смотри.
Градов вздохнул.
* * *
И, как назло, ни одной заявки! Уехать бы куда-нибудь… Но заявки не поступали, и взвод жил обычной, размеренной армейской жизнью, — нес караульную службу, слушал лекции о международном положении, занимался в кабинетах и на плацу. Деда Градов днем почти не видел, белая панамка мелькала вдалеке, — то у казарм, то на стрельбище, то у парка. Как дед умудрялся проникать на территорию части, Градов не знал, но отдавал должное его такту — дед на людях к внуку не подходил, держался поодаль, — видимо, слова о панамке запомнил.
Вечером Градов приходил в Дом приезжих и, торопливо проскальзывая мимо коменданта в комнату деда, обнимал его, усаживал за щедро накрытый стол, увенчанный бутылкой невиданного здесь французского коньяка «Наполеон».
Градов испытывал постоянную неловкость. Мучила совесть, он очень любил дедушку, был к нему привязан, относился с большим уважением к его военным заслугам, боевым подвигам. Заточил старика в каком-то номере. Внук называется! Однажды Градов из вежливости предложил пойти вечером в ресторан.
Дед схитрил, тотчас ухватился за предложение, сделав вид, что только об этом и мечтает. Долго, со вкусом рассуждал о сервировке стола, с глубоким пониманием дела обсуждал меню:
— Здесь хоть и глубинка, но, разумею, что-нибудь приличное отыщется. К примеру, филе по-английски с кровью. Едал?
Дед долго распространялся о предстоящем походе, болтал о пустяках, сохраняя серьезное, озабоченное выражение, искренне потешался над незадачливым внуком. Градов, у которого голова пошла
