Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— Не волнуйтесь, командир. Сделаем в лучшем виде. Хлопцев я проинструктирую, ще и молочка попьем. Парного!
— Никакого молока! — вскипел раздосадованный Градов. — Все оставить в домах! До капли!
Отделение Прищемихина послали в деревню. Уставшие пиротехники, услышав о столь невероятном задании, растерялись.
— Как доить, братцы? — сокрушался Бурочкин. — Толком объясните, за что дергать?
— Валяй за все, что мохнато!
— Можешь за хвост — коровы это обожают.
Инструктаж вызвал немало веселых минут. Горбач катался от смеха по траве, весь вымок: выпала зернистая роса. Солдаты изощрялись в шутках. Градов не знал, смеяться вместе со всеми или негодовать. Один Тимашук отнесся к поручению серьезно.
С шутками, смехом дошли до деревни, разбрелись по дворам. Шуточки кончились — коренные горожане не знали, как к коровам подступиться.
Бурочкина сержант послал разыскивать по дворам ведра. Солдат вскоре вернулся. У сарая на бочке восседал Горбач, Тимашук привязывал к забору коровенку.
Горбач обрадовался:
— Приволок посудину? Порядок. Представление начинается. Товарищ потомственный дояр, разрешите начинать? Эй, Маруська, не уклоняйся. Стой! Стой, тебе говорят, холера косматая!
Горбач доил неумело, корова раздраженно махала хвостом, скашивала выпуклый фиолетовый глаз. Горбач приноровился, осмелел.
— Тимашук, командуй. Буду дергать по счету «раз-два». По-военному. Смотрите, ребятишки, уже четверть ведра нацедил. Вот оно, молочко!
— Из тебя толк выйдет, — одобрил Тимашук. — Тренируйся.
— Толк выйдет, бестолочь останется… Раз-два, раз-два, Маруська, не брыкайся!
Бурочкин понес ведро в соседний двор. Там Коркин под присмотром Прищемихина, заканчивал последние приготовления. Взяв ведро, начал доить. Сержант присвистнул:
— Соображаешь, Михаил!
— Стараюсь.
— Продолжай в таком же духе. Мне здесь больше делать нечего. Идем, Бурочкин.
В соседнем дворе один-одинешенек работал Юрский. Он отыскал большую стеклянную банку и примащивал ее на земле, поругивая малорослую коровенку с белой лысинкой на лбу и крутым сбитым рогом.
— За что клянешь животную, Олежка? — улыбнулся Прищемихин.
Юрский выпрямился, потирая усталую спину.
— Озорная попалась. С характером. Команды «смирно» не понимает, вертится. Пришлось привязать покрепче, вроде успокоилась.
— Тогда начинай. Двумя руками. Сильно не дави.
У ворот протяжно мычала корова. Прищемихин протянул ей хлебный мякиш.
— Твоя, Бурочкин. Показать, как доят?
— Понятно. Ты иди…
Прищемихин покурил и ушел. Бурочкин облегченно вздохнул — не хотел, чтобы за ним наблюдали. К вящему удивлению, все обошлось хорошо, корова стояла спокойно. Солдат снял с бельевой веревки полотенце, забытое хозяевами в спешке, накрыл ведро, поставил на столик на веранде: вернутся хозяева — распорядятся.
На обратном пути повстречал Горбача. У того, как всегда, важные новости:
— Комсорг что удумал! Попалась ему какая-то дикая, хвостом машет и машет. Сережка хотел ей к хвосту кирпич привязать, да спохватился: влепит кирпичом по уху — откинешь сандалии. Хвосты мускулистые, вроде литого резинового жгута, кнутом хлещут.
— Но привязал?
— Привязал. Хвост к рогам. А корова обиделась — и копытом по ведру.
Утром в штольне застучали кирки; когда стихло, вылез Прищемихин, перемазанный, волосы — паклей.
— Земляные работы закончены, доступ к боеприпасу открыт.
— Тип? Калибр?
— В заявке правильно написали. Авиационная бомба, полутонная. Внешне как обычная, головка вытянутая.
— Удлиненная!
— Так точно, товарищ командир.
Градов и Доценко полезли в штольню. Посовещавшись, решили извлечь боеприпас на поверхность, а после избрать способ обезвреживания. Прищемихин и Бычков обвязали бомбу тросом и крепкими веревками.
— Внимание, товарищи! Бомбу выносите из штольни осторожно. Не ударяйте, не стукайте. Ни в коем случае не бросайте, как бы тяжко ни пришлось! — напутствовал Градов.
В подземный коридор набились солдаты. Дышать стало трудно, воздух быстро портился. Градов приказал лишним уйти. Пиротехники подчинились неохотно. Двое направились к бомбе; внезапно Прищемихин, шедший впереди, остановился.
— Что такое?
— Тихо! — Сержант вытянул голову, и сердце сжала тревога. — Дым!
Солдаты ощутили горький, едкий запах. Горит крепь!
Бурочкин вцепился в плечо Коркина, Юрский закашлялся. Тимашук напряженно вглядывался в коридор, подсвеченный переносными лампами: вдали колыхались белесые рваные полосы…
— Юрский! Доложи командиру: в штольне… — Прищемихин не сразу нашел нужное слово, — возгорание…
Дым наползал, его почувствовали солдаты у входа в штольню. Дым растекался, затоплял штольню от пола до потолка, густел. Оттолкнув Юрского, Градов побежал навстречу белесой мути.
— Где очаг? Прищемихин!
— Впереди, товарищ лейтенант. За углом.
— Люди все здесь?
— Там Горбач, — упавшим голосом пробормотал сержант. — Я приказал ему остаться возле бомбы.
Градов рванул из сумки противогаз.
— Двое за мной, остальные на месте. Надеть противогазы!
Градов натянул противогаз и кинулся вперед. Бычков, Юрский — за ним. «Какое несчастье, — мелькнуло у Бурочкина. — Крикнуть? Не отзовется, не услышит. Может, Горбач без сознания? Отравился дымом? Впрочем, у него есть противогаз». Но Горбач не воспользовался противогазом. Огонь полыхал поблизости, отрезав путь к отступлению, но дым тянуло в выходному отверстию, не в его сторону. Горбач облизывал губы…
Огонь может подобраться к бомбе, воздушный поток переменится и погонит пламя на боеприпас. Бежать? Проскочить, прорваться через огненную завесу? Пожалуй, опасный участок удастся проскочить. Тем более в противогазе. Покинуть пост? А приказ? Оставить пост без приказа? Но если огонь повернет, чем сбивать пламя? Пятьсот килограммов взрывчатки! Пыли не останется… Пробежать через огонь можно, но что скажут товарищи, командир? Как потом смотреть им в глаза? Выходит, он струсил? Командир считает его недисциплинированным солдатом, не раз пререкался со старшиной, а как схватывался с Прищемихиным! Ничего, пусть думают, что хотят, дисциплину и воинский долг Горбач понимает. Вот сейчас положение пиковое, а Горбач на посту, приказ выполняет в точности. И будет выполнять, пока не сменят, не уйдет никуда. Он пощупал бомбу, отдернул руку. Нагревается! Колени задрожали, солдат лихорадочно принялся подгребать песок, пытаясь засыпать бомбу, укрыть от огня, — защита, конечно, слабая, и лопаты нет…
Позади затрещало, Горбач вскочил, ударился головой о низкий потолок.
— Ух черт! Повернул!
Гулкая стена огня наступала. Занимались доски крепи. Огонь приближался.
Солдат сорвал гимнастерку. Хлестан по бревнам, осыпая земляные стенки, исступленно топтал змеистые лохматые огненные языки. Жгло голые плечи, грудь, текли слезы, горячий воздух рвал легкие, обжигал. Горбач размахивал тлеющей гимнастеркой, гулко хлопал по земле. Издали — будто человек половик выколачивает…
В сплошном дыму Градов не разглядел метавшегося солдата и сбил его с ног. Схватил, пихнул Прищемихину. Сержант поволок Горбача, как ребенка. Градов обсыпал песком пылающие столбы, Юрский черпал песок пилоткой, высыпал на бревна, брызгающие шипящей растопленной смолой, и снова наполнял песком пилотку. Хлестнула, запарила на бревнах вода — подоспел Бурочкин с ведром. Доценко поднес второе…
Солдаты яростно дрались с огнем. О бомбе думать некогда, уничтожали пламя. Градов не различал солдат, все в противогазах. Один Доценко, почему-то без маски, хрипя, давясь приступами рвоты, колотил по бревнам широкими черными ладонями.
Градов пытался командовать — солдаты не слышали, маска глушила слова. Офицер
