Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

кости, не раздавшиеся, но крепкие, уверенные. Руки пиротехника сравнивают с руками хирурга, ювелира. Значительная доля истины в этом есть. Взгляните, как осторожно ощупывает пиротехник боеприпас, пальцы его движутся, как у пианиста, нежные подушечки ощущают малейшую шероховатость, рубец, выступ. Проржавевший металл даже в лютые морозы обжигающе горяч. Солдат знает: заточённая в ржавом корпусе злая сила может в долю секунды вырваться — и нет спасения пиротехнику.

Хирург работает решительно и уверенно, рассекает ткани, мышцы, удаляет поврежденные кости, прокладывает «тропу» к пораженному месту, к «объекту». Пиротехник пробирается сквозь земляную «подушку» к бомбе, врубается в корпус, стремясь захватить стальное сердце боеприпаса — взрыватель, зажать, вырвать, не дать сработать.

Сходство, разумеется, чисто внешнее. Можно найти десятки различных, даже противоположных деталей, самая существенная разница такова: неудачная операция губит больного и в какой-то степени врача, если он не очерствел. Пиротехник в случае неудачи, как правило, гибнет сам; но если дело происходит в городе, населенном пункте — неудача оборачивается, большим несчастьем не только для одного солдата…

Бычков идет впереди, не спешит. Он спокоен: дорога выверена, сейчас у гнилого пня тропинка свернет направо, потом ее рассечет затравевшая канава, высохшее русло вешней теклины, — все знакомо, проверено. Ясно, куда наступить, как поставить ногу…

Разные мысли набегают, но солдат хорошо натренирован, думать о посторонних вещах сейчас нельзя, только о снаряде и дороге, о снаряде и дороге. А о Горбаче с его дурацкой философией потом. После…

Как дела у ребят? Повернуться? Нельзя. Лишнее движение. Пиротехник может делать лишнее движение только при крайней необходимости. И зачем поворачиваться? Ребята опытные, Горбач хоть и болтун, но дело знает. Юрский — замечательный парень, за этого нечего беспокоиться. Собственно, и Горбач не вызывает сомнений. Лишь бы не споткнулись, не поскользнулись; снаряды прошли канал ствола орудия, очень опасны. Впрочем, беспокоится он напрасно, ребята опытные, тренированные, не в таких переделках бывали. В конце концов операция несложная — девять снарядов. Самое трудное — идти первым — он взял на себя, товарищи шли позади, а он прокладывал путь. Остался последний заход. Вывозить боеприпасы не нужно, подрывная площадка неподалеку от пруда, на берегу которого осталась машина Солёнова.

Все идет нормально, оснований для беспокойства нет.

Пронзительный крик! Бычкову словно в спину штык вогнали. Вздрогнул, вытянулся, снаряд вмиг наполнился кипятком, ладони стали мокрыми, скользкими — снаряд едва не выскользнул на землю. Что-то случилось! Но что?! Бросить снаряд нельзя, укладывать лишний раз на землю опасно. Бычков медленно повернулся всем корпусом, по-волчьи, — и не поверил глазам: Горбач исчез.

Несчастье! Товарищ в беде! Юрский, идущий в двухстах метрах, что-то заметил, остановился.

— Юрский, ложись! Ло-о-жись! — Бычков сознательно шел на риск. Отошел в сторону, подождал, пока Юрский улегся, опустил в мох снаряд и побежал назад.

Первое, что он увидел, когда подбежал к тому месту, где только что стоял Горбач, был снаряд, наполовину ушедший в дерн; тускло поблескивало светлое донце. Бычков содрогнулся; Горбач уцелел чудом, но где же он? Внезапно густая трава зашевелилась, появились длинные пальцы, над ними выросла рыжая, пылавшая под солнцем, похожая на огурец голова. Глаза Горбача едва не вываливались из глазниц.

Бычков вытащил парня из ямы.

— Я-я… ту-ту… — заикался Горбач.

— Ты действительно ту-ту, — усмехнулся Бычков.

— Я-яма ту-тут… Здесь яма, — выдавил Горбач.

— Здорово ушибся?

Горбач не ответил, расширенными от страха глазами уставился на снаряд.

— Останешься здесь, — приказал Бычков. — Боеприпас не трогать!

Бычков поспешил к Юрскому. Тот уже встал и стоял возле своего снаряда. Широкоплечий, тонкий в талии, светловолосый. Красивый малый. А как спокоен! Этот не растеряется. Бычков снова обрел уверенность.

— Что за спектакль, Сережа? Проверяешь боеготовность расчета? Подходящее время выбрал!

— Не я, Горбач в главной роли выступил. В яму провалился.

Юрский испытующе поглядел на Бычкова, в глазах мелькнула тревога, но, поняв, что Горбач отделался испугом, облегченно вздохнул:

— Ловкость молодого бегемота, порхающего по цветам. Что ж, коли все в порядке, я забираю своего ребеночка. Эй, малыш, заснул? Просыпайся, деточка, подъемчик. Сейчас пойдем дальше. Возвращайся, Сережа, не задерживай нас, мы хотим баиньки…

Юрский весело и бездумно молол чепуху, Бычков понимал его, так бывает после перенесенного страха: реакция.

— Эй ты, отец-одиночка! Ребятенка своего оставь мне. Я пойду замыкающим, заодно за Горбачом пригляжу, а ты прихватишь моего крестника. У большого пня на травке загорает.

— Стоит ли? Я к своему привык. У меня сильно развиты родственные чувства, такой славный бэби…

— Не бойся, юный папочка, присмотрю за твоим крошкой. Давай вперед, Олег, опаздываем!

— Есть, командир! Слушаюсь. Вы со мной построже, командир, все сделаю, как надо. Счастливо оставаться. Если дите завякает, смените пеленки…

— Шагай-шагай. Рыжего подбодри мимоходом. Если кому и требуется сменить пеленки, так, пожалуй, ему. Да, Олежка, заодно посмотри, как он снаряд вытаскивать будет — носом в дерн воткнулся, понаблюдай, как бы не заспешил.

Горбач, увидав Юрского, принял независимый вид, упер руки в узкие бедра, отставив ногу, нога предательски подрагивала. Снаряд, выпачканный глиной, лежал рядом в густой траве. Вытащил! Упорный паренек, не трус, одобрительно подумал Юрский.

— Как жизнь, юноша?

— Н-нормально.

— А настроение?

— Н-не жалуюсь. Ты п-почему п-порожняком?

— Военная тайна. Как боеприпас себя ведет?

— Н-нормально. З-загорает, — Горбач все еще заикался.

— В таком случае, — персональный привет.

— С-салютик.

— И соблаговолите не упираться мне в спину.

— Н-нужна мне в-ваша спина как собаке здрасте.

Юрский прошел мимо машины, чумазый Солёнов выглянул из-за капота.

— Наконец-то! Вас за смертью посылать.

— Следующий раз тебя командируем. Соскучился? Хочешь, снарядик подарю?

— Теще своей оставь…

Горбач прошагал не оглядываясь, весь напрягся, боялся снова оступиться, от этой мысли бросало в пот; второй раз не повезет. Но Горбач настоящий солдат, вида не подавал, что душа в пятках.

— Привет обозникам!

— Наше вам с кисточкой!

— Спасибо за службу геройскую!

— Служу советскому народу, старшине и замкомвзводу! Ты чего такой белый?

— Ко мне загар не пристает, кожа нежная. Гуд-бай, сэр извозчик!

Но Солёнов — парень жох, ясное дело, что-то случилось. Водитель прикусил язык: спрашивать — только человека травмировать. Сказал вежливо:

— До свиданья.

Прошел мимо Бычков:

— У меня последний. Скоро закончим.

Солёнов копался в моторе, когда знойный воздух рвануло взрывом. Солёнов вздрогнул. Черт! Никак не привыкнешь. Довольный, что работа закончилась, он вытер замасленные руки ветошью, достал из кабины сигареты, отошел в тень развесистого тополя, растянулся на траве, с наслаждением закурил. Небо, пожелтевшее от зноя, пустынно и безоблачно. Мягкий тополиный пух лениво опускался на землю; Солёнов закрыл глаза. Хорошо бы вздремнуть до возвращения товарищей, но услышал далекий, едва различимый гул работающего двигателя. Машина. Кто бы это? Наверное, в поселке услышали взрыв, и милиция едет удостовериться