Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
Отложив лопату, Бычков вынул складной нож и принялся высвобождать снаряд из земляного плена; Юрский стоял рядом, готовый подхватить снаряд. Когда боеприпас наполовину обнажился, Бычков тихонько потянул его, снаряд легко вышел наружу.
…Солдат держал снаряд как младенца; пиротехника внимательно рассматривали находку.
— Прошел через канал ствола орудия, — констатировал Бычков.
— Н-да-а…
Солдаты хорошо знали: такие снаряды смертельно опасны, могут взорваться в любую секунду. Лучше всего их как можно скорее подорвать. Бычков опустил снаряд на песок у дальнего конца пещеры.
— Положим пока здесь, потом перенесем на подрывную площадку.
Через час возле снаряда лежало еще восемь. Юрский еще раз «просветил» пещеру, но наушники молчали. Солдаты выстроились цепочкой, Юрский остался в пещере; Бычков отнес снаряд в коридор, передал Горбачу, который вынес снаряд из подземелья.
Коридор узкий, извилистый, потолок низкий. Солдаты изрядно устали. Снаряды тяжелые, нести их нужно плавно, не спотыкаться. В одном месте — на участке Бычкова — снаряды приходилось поднимать над головой.
Немного отдохнули, Бычков встал, отряхнул брюки:
— Берем. Дистанция сто метров.
— По одному?
— Эх, Горбач! Инструкция что велит?
— Не нервничай, Сережа, он два не поднимет.
— Не подниму?! Спорим?!
Бычков прокладывал тропу. Первому всегда труднее. Тропинка петляла между сосен, обрывалась на крутом склоне. Пришлось лечь спиной на склон, прижав снаряд к груди. Когда Бычков заскользил вниз, зашуршал осыпающийся песок, сердце екнуло, но ноги коснулись упора, природа словно специально приготовила здесь удобную ступеньку.
Горбач на спуске дурашливо взвизгнул, за что получил жестокий разнос; Юрский проделал сложный маршрут, будто всю жизнь ходил только здесь. Внизу у машины их встретил Солёнов:
— Наконец-то! Заснули, что ли?
— Попробуй поползай в пещере — живот растрясешь.
— С нашим удовольствием! Садись, Горбач, в машину, а я тебя подменю.
— Нужна мне твоя тачка…
— Олежка, давай снаряд, стащу на площадку, отдохнешь.
— Гран мерси. Я не устал.
На Солёнова жалко смотреть. Томился от вынужденного безделья, худшего наказания не существовало, а товарищи, словно сговорились, не хотели отдыхать. Когда солдаты, сделав второй рейс, отправились за последней партией, Солёнов плюнул с досады, достал из кабины инструменты и, откинув капот, полез в мотор — лишний раз проверить не мешает.
Пиротехники стояли у пещеры, Юрский вздохнул:
— Сюда бы просто так приехать. Побродить по окрестностям. Живописное местечко. Сосны, смолой пахнет, горячей хвоей.
Три цвета господствуют: слепяще белый,
Голубой и ярко-зеленый.
Шагает парень бронзовотелый,
Мечтой окрыленный, в жизнь влюбленный,
Зеленый — это деревьев кроны,
Стрелы травы и кустов вспышки,
Стебли, листья, ростки и бутоны,
Разлапистой ели нежные шишки.
Голубой — в безоблачье хрустальном,
В призрачном мареве дымки вечерней,
В плеске-беге ручья неустанном,
В незабудочно-ясных глазах дочерних.
Белый — в песке. Мелкий, сыпучий,
Едва шагнул — уже по колено.
Ветер его собирает в кучи,
Гонит, словно морскую пену.
Сделаешь шаг-другой по песку,
Струйки тотчас побегут по виску,
И жадной губкой впитает песок
Упавший со лба соленый сок.
А воздух — натянутая тетива.
Пропитан пыльцою и солнцем. Звенит,
И трудно идти, и шагаешь едва,
Горячая хвоя, как хмель, пьянит…
Юрский рассеянно улыбнулся и вытер пот белоснежным платком.
— Твои, Олежка? — Бычков с уважением глядел на товарища.
— Не имеет значения.
— «Горячая хвоя, как хмель, пьянит». Верно, ребята, Пахнет горячей хвоей!
— Смертью пахнет, — дурашливо протянул Горбач. — Не люблю этот запах… Интересно, мыши в пещеру вернулись?
— Иди посмотри.
— Дудки! Я их не уважаю… А ты, Сережка? О чем задумался? О девочках? Не вредно бы сюда с какой-нибудь кисой приехать — лес, речка, природа!
— О девочках после. Лучше скажи, откуда здесь снаряды? Неужели немцы собрали их на поле боя, оттащили в лес, спрятали в пещере? Зачем?!
— Кто о чем, а Сережка о снарядах. До чего же мне это осточертело! Снаряды, мины, бомбы, всякая взрывающаяся пакость, черт бы ее с кашей съел! Чего только люди не придумали для уничтожения себе подобных! Можешь ты, Серега, о чем-либо хорошем думать, о прекрасном, а не о разной дряни?
— Возможно, гитлеровцы собирались что-то подорвать, — предположил Юрский. — Люди экономные, собрали неразорвавшиеся снаряды, аккуратно сложили, подготовили для взрыва, а потом раздумали или турнули их наши.
— Я знаю, что тут произошло! — зачастил Горбач. — Здесь действовали партизаны. Насобирали снаряды, хотели фашистам фейерверк устроить. И тогда…
— Хватит! — оборвал Бычков. — Берем последние…
— Последние?! Нам еще до конца службы снаряды да бомбы таскать не перетаскать. Ребята! А может, Сережка прав и это действительно наши ПОСЛЕДНИЕ? Ведь случится же когда-нибудь… кто-то должен ошибиться… Сколько веревочке ни виться…
Солдаты обернулись, поразил тон товарища: шалопаистый, дурашливый Горбач совершенно серьезен, чуточку печален. Солдаты хотели одернуть Горбача, прикрикнуть, отругать за дурацкие шутки, как не раз бывало раньше, но странное тревожное чувство овладело ими: Горбач сказал то, о чем каждый пиротехник не однажды думал. Втайне от друзей, командиров; прятал эту мысль, отгонял, стыдливо маскировал, но никогда она не покидала его, не исчезала бесследно. Разумеется, никто вида не подавал, стыдно говорить о таком. Даже Горбач, при всей его ограниченности, понимал это, принял неписаное правило взвода, но теперь не выдержал, высказал то, что тревожило каждого, и так искренне, что солдатам стало не по себе. Юрский помрачнел, куда подевалась его ослепительная улыбка.
— Между прочим, солдат отличается от штатских еще и тем, что умеет владеть собой, скрывать чувства, контролировать их. Умеет ломать свой страх, подавлять его. Это не просто и не каждому дано, но солдат обязан быть волевым, сильным человеком. Пиротехника, который проповедует подобные идеи, следует списать в другое подразделение. И если еще раз я услышу такое, считай себя кем угодно, но не бойцом нашего подразделения — сам доложу командиру.
— Вот и поговори с вами, — выпятил губы Горбач. — Сразу осуждаете. Не ожидал, Олег. Сережка еще мог сказать так резко, все же комсорг…
— У тебя превратное мнение, Горбач. Считаешь, что комсорг обязательно должен быть эталоном и образцом? Эдаким суперменом? Чепуха это, братец. У меня тоже есть свои слабости, и мне тоже бывает… страшно.
— Ага! Зато Юрский ничего не боится. Герой!
— При чем тут герой? И я иногда трясусь, как голый на морозе. Но как вспомню, для кого мы работаем… Однако, как бы там ни было, ныть и плакаться мы тебе не позволим.
— А кто ноет-то? Кто?!
— Хватит болтать! — Бычков поднял снаряд. — Берите. Не забывайте о дистанции.
Они идут медленно. Снаряды несут бережно, поддерживают, словно грудных детей. Солдатские мозолистые руки, еще юношеские, узкие в
