Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
В казарму вернулся за минуту до отбоя.
Тимашук жестоко себя корил: растяпа — не спросил адреса, даже имени не узнал, попробуй найди! Городок невелик, но не заходить же в каждый дом. И кого спрашивать?
В воскресенье он отправился в город и дотемна бродил по улицам, надеясь встретить случайную знакомую. Усталый вернулся в казарму и всю неделю был мрачнее обычного. А в субботу девушка разыскала его сама.
Она тоже не знала имени, фамилии, наверно, он из части, размещенной на окраине. Наташа подошла к контрольно-пропускному пункту. Описать приметы часовому? Мимо тянулась колонна; внезапно девушка прижалась к решетчатой ограде: высокий, угрюмый солдат в первой шеренге!
— Послушайте, эй!
Солдаты оживились, посыпались шутки:
— К нам, красавица!
— Ребята, чья невеста приехала?
Наташа подбежала к дежурному офицеру:
— Пропустите, мне один человек нужен.
— А я его не заменю? Жаль, — капитан Гай засмеялся. — Что ж, идемте… Пропустить!
Капитан проводил Наташу на плац. Взвод выстроился в шеренгу, Градов придирчиво оглядывал солдат. Гай отозвал его:
— Извини, Владимир. К твоему солдату пришли.
— Что-нибудь экстренное?
— Очень просила. Я не мог отказать.
— На тебя похоже, — буркнул Градов. — Кто вам нужен, девушка?
— Вон тот! Высокий, худой…
Градов иронически покосился на Гая:
— Высокий, худой? Имя для вас значения не имеет? На всякий случай сообщаю — Анатолий Тимашук. Запомните или записать?
Градов переглянулся с Гаем. Тимашук от волнения неправильно вышел из строя и получил замечание. Но солдат не слышал командира, не видел. Только Наташу. Только ее одну.
…Они стали встречаться каждое воскресенье. Товарищи подтрунивали: когда свадьба? Обычно взрывающийся как порох, Тимашук добродушно улыбался. Постепенно к встречам Тимашука и Наташи привыкли, даже Горбач, отличающийся редким постоянством в неоригинальных шуточках, больше не приставал к Тимашуку с прозрачными намеками.
Однажды Юрский и Бурочкин увидели Анатолия с Наташей в городском парке. Юрский щелкнул пальцами:
— Грандиозно! Настоящее чувство, большое и чистое. Толька ей руку поцеловал — видели?! И это Тимашук, бывший правонарушитель! Завидую я ему. Не бог весть какая красавица, но любит, я такого не испытывал. А ты, Витя?
Бурочкин покраснел.
Вечером в Ленинской комнате Бурочкин переписывал конспект по огневой подготовке. Подсел Тимашук, раскрыл наставление по ручному пулемету, принялся перерисовывать спусковой механизм, но уронил карандаш.
— Не могу больше! Не могу без нее, устал ждать. Два года в колонии ждал, теперь снова — ждать, ждать… Проклятое слово!
— Послезавтра воскресенье, повидаешь Наташу, два дня пролетят незаметно.
— Для тебя — незаметно, а я минуты не хочу ждать, Знаешь, какая это девушка?
Начинается! Почему все стремятся поведать свои тайны? Сейчас начнет выливать душу, не подготовишься к занятиям. Нужно было уйти куда-нибудь подальше. Бурочкин демонстративно полистал конспект, Тимашук не взглянул на тетрадь.
— Редкая девчонка. Заочница. Меня заставь учиться… Ласковая. Говорит плавно, звучно, слова подбирает особенные. А сколько книг прочитала, сколько постановок посмотрела! Мне ее не догнать.
— Догонишь, ты способный.
— Добрый ты, Витек. Утешитель. Стараешься острые углы сглаживать, а их в жизни много…
Пропал вечер! Бурочкин захлопнул тетрадь. Тимашук накрыл ее ладонью.
— Так и быть — скажу. Ты не трепач, раззванивать не станешь. Я ей стихи пишу. Три стиха уже настрочил, и так складно выходит, даже чудно. Позавчера дневалил, большущий стих накатал. Показать?
— Наташе покажи.
— Что ты, что ты! Ни в жизнь.
— В таком случае отдашь после свадьбы.
— Ну, до этого, Витек, как до Луны. Она меня совсем не знает.
— Ты ее тоже.
— Я ей верю. И она мне. Но разве я могу ей открыться?! Сволочь я последняя — человека обманываю!
— Может, все же рассказать? Честно…
— Это ты верно. Но не могу. Боюсь. Как-нибудь потом. Эх, кабы совсем скрыть! Зачем ей знать? Ну, было, прошло, больше никогда не повторится! А сказать совестно, Витек.
— И все же на твоем месте я бы признался. И если Наташа настоящий друг…
— Человек! Но не скажу, не хочу рисковать.
Бурочкин взглянул на товарища участливо. Странный парень. Постоянно жизнью рискует, работает спокойно, будто не замечает опасности, а признаться девушке боится.
— А если она узнает? Скажет кто-нибудь…
— Тогда точка. Конец!
Неожиданно Тимашук ушел; Бурочкин бездумно полистал конспект, огорченно захлопнул блокнот.
Суббота. Солдаты чистили ботинки. Бурочкин гладил брюки, сердился — не получались «стрелочки». Брился Юрский; скоблил, напевая, подбородок и губу Горбач. Юрский проникновенным голосом подавал советы:
— Скипидаром бороду помажь. Помогает.
— Это еще зачем?
— Шерсть гуще растет. А у тебя волосинка за волосинкой гонится с дубинкой!
— Себе плесни. Под хвост…
В туалетную влетел Коркин, на погонах золотые лычки — младший сержант.
— Заставляешь себя ждать, Виктор? Уйду без тебя, опаздывать не в моих правилах.
— Не пори горячку, начальник! До построения четверть часа.
Взвод благоухал «Шипром», сверкал золотом пуговиц, глянцем ботинок. Солёнов, имитируя хрипловатый старшинский бас, гаркнул на всю казарму:
— Гарно, хлопцы-молодцы! Всем благодарность, а Тимашуку — особо, пусть свою Наталью порадует!
Тимашук счастливо улыбался. Солёнов с таинственным видом поманил его пальцем.
— Ребята! Мы с вами очень плохие люди! Черствые, как прошлогодняя черняшка. У человека свидание, а где цветы? Где букет, товарищи пиротехники? Увы, таковой отсутствует. Черствость, невнимание, неуважение к дорогому товарищу! Но, к счастью, не все у нас такие безответственные эгоисты, есть и добрые, толковые, смышленые, практичные люди. Сейчас убедитесь. Нервные, зажмурьтесь!.. Айн, цвай, драй, Толя, получай!
Солёнов жестом фокусника откинул подушку, извлек завернутый в газету букет. Разворачивал, стараясь не помять, загадочно растягивал в улыбке толстые губы.
— Братцы! Голову на отрез — клумба у столовой облысела! — в восторге завопил Горбач. — Как ты сумел? Там же кругом народ!.. Факир!
— Дело мастера боится. Не надейтесь, не расскажу, секрет фирмы.
— Цветочки, Толя, замаскируй. Держи газетку. Иначе в проходной засекут.
— Пионы! — восхищался Юрский. — У тебя неплохой вкус, Вася.
— При чем тут вкус? Другие там не посажены, а до клумбы у санчасти не добраться — там всегда окно открыто, заметят.
— Красные, подарок со значением. За такой букет любая девушка расцелует.
Вошел никем не замеченный Градов. Дневальный подал запоздалую команду.
— Вольно, вольно. Собираетесь в город? Чистенькие, наглаженные. Научились… И цветы у них! Неплохие пионы, где я такие видел? Хм…
— У бабки куплены, — бойко доложил Солёнов.
Градов усмехнулся.
— Как та колбаска? Ну ладно… Цветы в воду поставьте, авось не завянут.
Стало тихо. Горбач высморкался.
— Вызов, товарищ, командир?
— Вот так, мальчики, — Коркин с сожалением оглядел свой нарядный мундир — собирался фотографироваться. — Вступил в действие закон стервозности.
— Вступила в действие тридцатиминутная готовность, — мягко поправил Градов. — Больным — остаться.
