Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

— Главное в Вооруженных Силах — боеготовность! Способность победоносно решать задачи войны. Еще не сняты с вооружения обыкновенные миноискатели, с которыми фронтовые минеры прошли тысячи километров. Но и это «последние могикане», их заменит самое современное, созданное по последнему слову военной техники, вооружение.

Они медленно шли мимо плаца. У гаража парка стоял крытый свежей ярко-зеленой краской гусеничный трактор. Водитель в комбинезоне склонился над снятой гусеницей, солнце ослепительно вспыхивало на отполированных траках.

— Хороша игрушка! — Глаза Доценко затуманились. — «Тигры» тоже звери подходящие. Мы их бутылками жгли.

— Вот-вот. Сейчас такой бой немыслим. Сейчас командиру подавай противотанковые управляемые реактивные снаряды, ракеты… А если командиру к ПТУРСам пришлют призывников с четырехклассным образованием?

— По-вашему, не справятся хлопцы? Недоумки?

— Я этого не говорил. Можно и таких обучить. Но за какое время! За полгода? За месяц? А если война грянет завтра? Понимаете — завтра?..

Доценко усмехнулся. Из молодых, да ранний! Сухопутный, а про лодки здорово ввернул. Инженер! Но кто виноват, что Доценко не носит офицерские погоны, не имеет диплома? Война? Гитлер? Голодное, сиротское детство? Лейтенанту легко рассуждать, его поколение сладко кормлено, бережно взращено — пионерские лагеря, школы, театры, телевизоры. У Юрского свой «Москвич», но этот хоть в экспедициях поработал, деньги прикопил, а Горбач на что «Запорожец» купил? Мамочка постаралась. Все они — и солдаты, и лейтенант, надменный, самоуверенный мальчишка, — сопляки. Знают, каков хлеб с мякиной, с лебедой? Крапивный жидкий суп? Что знает молодежь о жизни? Могут они понять тех, у кого детство и юность опалены войной?

— Не легко с вами, лейтенант. Молоды вы.

— Конечно, если нечего возразить… Запрещенный прием используете, старшина!

— Не сердитесь, командир, грех спорить. Праздник. Вот отметим Победу, а потом…

— Согласен. Мы еще вернемся к этому разговору.

Расстались, недовольные друг другом, рассерженные.

Но праздновать не пришлось. Спецмашина с пиротехниками выехала за ворота. Командир взвода и старшина сидели в кузове насупленные, не остывшие от недавнего спора. В кабине блаженствовал Прищемихин, — расстегнув ворот, подставлял загорелое лицо тугому ветру, энергичным движением отбрасывал витой, цвета спеющей ржи, чуб, удалые глаза озорно вспыхивали.

* * *

Костя Прищемихин доволен судьбой. Молод, хорош собой, сложен, как греческий бог; в спорте, как и в жизни, шел уверенно, побивал свои же рекорды. Мастер спорта, призер многих чемпионатов, он мог давно перейти на тренерскую работу в округ, навсегда расстаться со строем. Открывались приятные перспективы — поездки по стране, международные соревнования за рубежом. Знаменитый тяжелоатлет, чемпион мира, однажды заметил после тренировки:

— Сдалась тебе эта Пошехонь! Ты создан для большого спорта. Неаполь, Мельбурн, Стокгольм… Ты в Бенгальском заливе купался? То-то! А мне приходилось. Вода — настоящий рассол, а течение… летишь вдоль берега…

— Залив — это здорово. Индия — сказочная страна.

— Вот именно. А мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — так? Но сержантов в Индию не пускают, надо стать чемпионом. У тебя все данные. Не проворонь счастья, Костя.

— Все это очень мило, но я, как вам известно, военнослужащий.

— Служи на здоровье, но только у нас. — Уловив недоброе в лице Прищемихина, чемпион заложил крутой вираж: — А главное, будешь отстаивать спортивную честь Вооруженных Сил! Если согласен, я утрясу с командованием, в неделю переводом оформим.

— Спасибо. Я останусь в части.

— Не хочешь?! — изумился чемпион. Долго с сочувствием качал головой. — Дурак ты, Константин!

С треском захлопнулась дверца, оранжевая «Волга» рванулась вперед. Прищемихин помахал рукой:

— И сватов не засылай. Бесполезно.

Судьба отпустила Прищемихину все. Кроме счастья.

* * *

Семья жила в полном достатке. Мать — доктор медицинских наук, прекрасная квартира, дача. Костя мог иметь «Волгу», стоило только захотеть, но машинами не увлекался, зато приемники, магнитофоны были у него уникальные, а записям завидовали все столичные меломаны.

Все было у Кости. И лишь с одной стороны жизнь дала трещину. Судьба безжалостно и жестоко обрушила на Прищемихиных тяжкий груз, сломавший мать и сына, сделавший их существование сложным и горьким.

Костин отец, командир танка, сгорел в боевой машине на Курской дуге. Нет, не погиб, чудом выполз из пылавшей костром «тридцатьчетверки». Душила едкая горечь оплавленного металла, перемешанная со щемящим дымком истлевающей пшеницы. Девчонка-санитарка била огонь ладонями, хлестала по обугленным щекам; узкие материнские пальцы с не женски коротко остриженными ногтями, побелевшими от спирта, еще хранят бурые следы ТОГО огня. Девчонка выволокла танкиста из боя на плащ-палатке и упала, срезанная осколком.

Богатырское здоровье спасло обоих. Девушка диковинно расцвела, похорошела. У танкиста не было лица…

Треть века безвыездно жил Прищемихин-старший в челюстно-лицевом госпитале для инвалидов Великой Отечественной войны. Сорок три операции… Танкист отказался вернуться домой. Жена поселилась поблизости, а сыну долго не показывали отца, боялись перепугать ребенка. Но постепенно мальчик привык. Так и жила семья под двумя крышами…

Костя приходил в госпиталь с завода, мать — с очередного конгресса или симпозиума в Париже, Лондоне, Риме. Элегантная, высокая женщина в моднейшем брючном костюме и русый плечистый парень, будто сошедший с обложки спортивного журнала. Они ожидали в саду человека в синем байковом халате, шапочке-кораблике из газеты, какие нередко летом носят строители, в растоптанных тапочках. На плоском, косо срезанном лице, испещренном заплатками пластических операций, грустно светились глаза с такими же длинными густыми ресницами, как у сына: неукротимое буйство ресниц не одолели ни пламя, ни годы. Обнимал молча. Говорить мог, только прижав палец к марлевому лоскутку на жилистой шее.

Получив повестку военкомата, Костя пришел к отцу. Отец долго, задумчиво чертил на песке носком ботинка. Прижал пальцем марлю:

— Когда?

— Завтра. А сегодня ребята соберутся. Полцеха грозится прийти. Может, и ты?..

Ботинок прочертил извилистую линию и, врубившись в песок, замор.

— Как ты это себе представляешь?

— Ну, я… мы с мамой… Я ребятам объясню…

— Подготовишь? Что ж, постараюсь. Но на всякий случай, сынок, попрощаемся. Мало ли… Давление что-то… Или главврач заупрямится.

Они обнялись, и Костя услышал тонкое, как комариный звон, — пальцами отец сжимал его плечи, марля на худом горле трепетала:

— Только б не повторилось…

Отец не пришел на проводы. Не решился. Никакая подготовка не спасла бы; прохожие, увидев отца за госпитальной оградой, бледнели и спотыкались.

* * *

Последний месяц весны. Зеленая шелестящая листва, сочная трава, цветы возле казармы. Солдаты успели загореть. Мужественными, решительными стали лица, но когда азартно гоняли мяч на футбольном поле, превращались в мальчишек. Позже, в выходном кителе, в фуражке с высокой тульей, взрослели, выглядели серьезными, солидными.

Каждый проводил свободное время по-своему. Юрский читал. Бычков отдавал предпочтение специальным журналам, готовился поступать в училище. Горбач усиленно тренировался в баскетбольной команде, куда попал