Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

сел на трухлявый пень. Каждый человек — загадка, и прежде всего для себя. Никто не знает своих потенциальных возможностей, на что способен в сложной ситуации. Иногда, под влиянием определенных условий, проявляется такое, о чем человек ранее и помыслить не мог. Это «нечто», скрытое как клад, и лежит до поры подспудно, до наступления особых обстоятельств. Один так и проживет, не использовав свой «клад», не вспыхнув; у другого скрытый заряд бурно прорывается наружу, подобно извержению вулкана, ломая, круша, перелопачивая всю его жизнь. Таким людям можно позавидовать.

«Стал бы вождем угнетенных Спартак, если бы не был рабом? Стал бы Наполеон полководцем, если бы был монахом? А какой «клад» во мне? Попросился на плывун неожиданно для самого себя, а когда старшина спросил о причинах, мямлил, жевал резину. Зачем же понадобилось лезть на рожон? Полировка крови? Гусарство? Новоявленный Долохов? Какое там! Когда снаряды откапываю, руки трясутся. Так зачем же, ничтоже сумняшеся, сунулся на плывун? А если б старшина согласился — вот был бы номер! Черт подтолкнул? Слава, награды? Орден, конечно, получить здорово, но не об этом думалось. Хотелось испытать себя, понять, на что способен некий индивидуум Бурочкин. Что, если в нем дремлет герой?»

* * *

«Андрюшка, салют! Ты не ответил на мое послание. Свинство! Надеешься, что поверю заверениям о том, что писать некогда, надо стеречь госграницу, ловить нарушителей и др. и пр. Дудки! Не ответишь — считай себя покойником, ты для меня не существуешь.

В прошлом письме я сообщал о поисках всевозможных снарядов и подобного, теперь несколько слов о заключительной части операции с боеприпасами. Весьма волнуют нас транспортные проблемы. Грузим сейчас — пишу в обеденное время в лесу, цени! — найденное дерьмо на машину и отвозим в карьер. Там подлый металл найдет бесславный конец. Операция приближается к логическому завершению, а каждый из нас может ежесекундно приблизиться к своему алогическому концу.

Больше всех достается Васе Солёнову. Нашему водителю. Уникальная личность! Не люблю его — грубый, горлопанистый, нахал, но сколько рейсов делает, и с каким грузом! Разумеется, меры предосторожности приняты, все учтено, но… В кузове мокрый песок. Укладываем рядком боеприпасы, лепим песчаные валики. Вспоминается зеленая, детсадовская площадка, на которой в доисторические времена некий толстощекий сопливец в панамке пек песчаные пирожки…

Садимся в кузов. Солёнов ведет машину виртуозно, объезжает малейшие бугорки, но когда сидишь на ребре борта, придерживая снаряды от всякого камешка, щепки на дороге, колотит озноб. Трижды я ездил с Солёновым, что испытал — не описать! Стоило дураку проситься на плывун — в рейсах острых ощущений предостаточно. Дорога разная. Из леса выехали нормально. Дальше грунтовая и шоссе — самый поганый участок. Шоссе идиоты строили — выщербленное, разъезженное, сплошные выбоины, узкое, множество крутых поворотов. Первая ездка — сплошной кошмар, потом только в ушах звенело, горячие стали, будто кипятком наполнились. Везли мы снаряды, извлеченные из плывуна. Я и Юрский — сопровождающие. Не сам напросился — выпало. Вот когда струхнул!

Выручало Васькино мастерство. Как он ухитрялся выруливать? Однажды тряхнуло, мы с Юрским чуть за борт не попрыгали, почудилось, вот-вот рванет. Юрский потом утверждал, что снаряды затарахтели, стукались один о другой. Студиозусу явно померещилось, но было жутко. Солёнов выровнял машину, свернул на обочину, выскочил из кабины.

— Браточки, целы?! Постоим, а то коленки дрожат.

И это Солёнов, отчаянная сорвиголовушка, а представляешь, что я пережил? Юрский тоже выглядел неважно, позеленел, бедняга. Я сказал ему об этом, он только плечами пожал:

— Позеленеешь. Гробовая ситуёвина.

Командир всем объявил благодарность. Говорят, представят к награде. Домой (в часть) вернулись ночью. Мне радостно, выполнил боевое задание, работал не хуже других. Что сказали бы по сему поводу наши одноклассники? Сказали бы, что я брехунец, верно?

Вот так несем службу, уважаемый пограничник. Нарушителей не ловим, но кое-какую пользу делаем. Не правда ли?

Твой В. Б.»

* * *

С утра гремят репродукторы, полощутся на ветру алые знамена. День Победы! Градов любил этот праздник больше других — хотелось обнять каждого фронтовика. Мальчишкой в этот солнечный необычный день до ночи слонялся по принаряженным улицам. Как прохожие смотрели на фронтовиков! Блестят ордена на пиджаках, мерно звякают медали в три наката. Ветераны идут, расправив плечи. Не сутулятся, будто не утрачена молодцеватая гвардейская выправка, строевая бодрость, молодость — всего-то и минуло треть века. Половина жизни.

Градов любил праздник Победы, сокрушался, что поздно родился. Солдаты готовились к увольнению особенно рьяно. Хоть нет еще орденов, настанет время — будут, зато не обнесены знаками воинской доблести.

Навстречу попался Доценко, и праздничное солнце померкло. С чего все началось? С пустячной просьбы быть повнимательнее к «трудным хлопцам». Этого было достаточно, Градов остановился.

— Я давно собирался с вами поговорить, старшина… — Градов помедлил: «Стоит ли? Ветеран. Герой. Непоколебимый авторитет, такого не прошибешь, командованию не докажешь. «Не сработался. Завидуешь». Может, плюнуть, отказаться? О минах и солдатской подготовке — разговор особый, не наедине, тут вопрос ясен, зачем же начинать сейчас, расплескивать заряд, который еще пригодится для сокрушительного удара? Но с какой стати малодушничать? Сейчас!» — Давно хочу поговорить начистоту. Правда, сегодня праздник, но…

— Начистоту — то добре. Не стесняйтесь, командир, слухаю вас.

Вот это «слухаю» резануло бритвой. Пора! Дальше так продолжаться не может. Во взводе ребята со средним образованием!..

— Есть такое понятие «моральный износ». Оно существует в технике, но, пожалуй, применимо и к людям. Они тоже стареют, не только физически, но и морально, причем последнее у многих наступает значительно раньше физического.

— Всякому овощу свое время. Так?

— Да, если хотите. Вы, Семен Михайлович, человек разумный, трезвый, должны понимать. Другой солдат пошел. Сегодня в Вооруженных Силах служат не только сыновья, но и внуки ветеранов Отечественной войны. Во взводе появились ваши однополчане, есть им о чем поговорить с нашими солдатами? Разумеется, те и другие — пиротехники, но не во всем бы они друг друга поняли. По-разному оценили бы успехи и трудности.

— Це — так…

— И дело не в том, что совершенствуется техника и вооружение — данный процесс происходит непрерывно. Саженному петровскому преображенцу чапаевская пулеметная тачанка показалась бы сказочной боевой колесницей. Главное не в замене одного оружия другим, не в появлении множества новых военно-технических профессий. Наши солдаты работают с ИФТом и другими сложными приборами — люди широкого кругозора, имеющие знания. Управление сложными приборами, решение трудных, многогранных задач современного боя требует от бойца особых качеств, прочных глубоких знаний. Солдат — среднетехническое или незаконченное высшее образование, офицер — инженер или кандидат наук — такова современная армия!

— Выходит, главное — техника? Все эти ракеты, радиолокаторы,