Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— Педант! Бюрократишка! Бессердечный черт косматый! Ребята теперь наверняка проиграют, — Борьку Власова поставили, а у него никакой прыгучести, кидать толком не умеет. Сухарь наш командир, бессердечный!..
Но лейтенант настоял, и вместо желанной столицы Горбач отбыл в Брянские леса.
Бурочкин и Коркин увольнялись вместе. Ходили в кино, бродили по городку. Коркин решил после увольнения в запас поступать в университет, собирал материалы в местных архитектурных памятниках. Однажды приятели весь день провели в музее, слушая объяснения польщенного директора (он же экскурсовод). Бурочкин откровенно позевывал, Коркин сердился:
— Ничего не смыслишь, Виктор. Думаешь, мне интересно ворошить пыль столетий? Как бы не так! Пергаменты, рукописи, архивы — тошнотворны. Но без этого не обойтись. На истфак абитуриенты прут, как бабочки на фонарь: математики нет, учиться проще. Меня прельщает иное — с историческим образованием открываются — разумеется, для мыслящих — определенные дали. Ответственное учреждение, солидная должность. Оклад соответствующий, перспективы роста.
— Карьера?
— Идеалист! Живешь, порхая. Другие не столь легкомысленны, свое не упустят. Армия дает специальность, позволяет продолжать учебу, развивает, помогает расти, создает базу или укрепляет ее. Горбач открыл в себе чемпиона, возможно, когда-нибудь станет чемпионом благодаря подготовке, полученной в армии. О Юрском нечего говорить, в институт вернется. Солёнов на что приземленный, вчера с дерева слез, а дело знает. В автомобильном классе часами торчит, квалификацию поднимает.
— Он же расхваливал таксистское житье!
— В гробу он видел таксомоторный парк! Метит на междугородные грузовые рейсы, там шофера до четырехсот зарабатывают. Так-то, дружок! Армию нужно рассматривать как трамплин.
— В армии надо Родине служить!
— Чудак! Конечно. Но армия поможет прыгнуть в будущее.
— Ты так считаешь?
— Конечно! Тошно рыться в истлевших бумагах, но я ковыряюсь в них. Конкуренция, дружок. Конкурс на истфак огромный, а я приду и эту шушеру растолкаю. Почему? Я демобилизованный воин, не со школьной скамьи в институт рвусь. Опять же, служил не поваром, а по иному ведомству. И это зачтется. Комсомолец. Тоже не мало, а главное, приду не с пустыми руками, как паиньки из десятилетки, а с научной работой!
— Что?! Где ее возьмешь?
— Напишу. Зря, что ли, в архиве пыль глотаю? Нет, Витя, я кое-что откопал почище наших боеприпасов. Нашел старую рукопись, о ней вроде никто не писал, я сообщу первым. Пусть коряво, пусть полный бред, допускаю, но бред самостоятельный, на архивных материалах, первоисточниках. К такому реферату не придерутся.
— Но разве при поступлении в институт…
— В университет. А это не одно и то же.
— Пусть так. Но разве абитуриенты, кроме вступительных экзаменов, сдают какие-то работы? Я ведь тоже нацелился в гуманитарный вуз, наслышан.
— Правильно. Не сдают. Дополнительных требований не существует. А я реферат папашу и сдам. Не в приемную комиссию, там сочтут сумасшедшим, а заведующему кафедрой. Тяготею, мол, к исторической науке, жить без нее, родимой, не могу. Прозябал вдали от столичного шума и утех — разрабатывал тему. Работа, конечно, предельно слаба, тем не менее, зная вас и ваши труды, отдаю. Судите. Профессор, естественно, расчувствуется, замолвит словечко где нужно. Еще немного — и я студент, а потом…
— У тебя и программа-максимум есть?
— Схематично. Наметки. После диплома — аспирантура. Кандидатская диссертация. Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан… Крылатые слова! После — докторская, — тут на полном серьезе. Вот так, Бурочкин, в таком плане. Армия позволяет подготовиться к институту. Умные люди пользуются.
Бурочкин, покладистый и уступчивый, возражал упорно. Коркин не ожидал сопротивления:
— Заблуждаешься, Михаил. Армия не трамплин, у нее задача иная. Свободную минуту нужно не на себя тратить, а совершенствовать военные знания, углублять их.
— Это твои мысли? Честно!
— Многие так думают, — например, Бычков.
— Нашел на кого ссылаться! Сергей на коне, все дороги открыты, медалист. Простые смертные должны сами о себе заботиться.
— Сомнительно…
— Идеалист! Считаешь, что детей находят в капусте? Армию надо использовать, глупо поступать иначе.
— Грандиозные прожекты! Но ты хоть увлекаешься историей, любишь предмет?
— Кого это сейчас интересует? Любишь, не любишь… Разве мало инженеров, которые терпеть не могут своей работы, но работают? Не люблю, не стану кривить душой. Но я абсолютный нуль в точных науках, а главное — путь наверх. Не заботишься о будущем только ты.
— Не я один, Тимашук тоже.
— Нет, Витенька, промахнулся ты, король карабина. Этот колхозник — хитрая штучка и трамплин готовит прочный. Только особого рода.
6
НАТАША
Тимашук возвращался из увольнения. На талом снегу вспыхивало заходящее солнце. Время еще оставалось, но солдат спешил: вечером по телевизору хоккей.
Солдат прибавил шагу. Солнце садилось, край неба заливал багряный сок. Подмораживало. Тимашук шагал широко, подковки тяжелых сапог с хрустом врубались в лед. Сокращая путь, свернул на тропинку, петлявшую по заснеженному полю. Морозный воздух обжигал лицо, пощипывало уши. Тимашук никогда не опускал ушанку, даже в колонии в лютые морозы.
Он догонял девушку в голубом весеннем пальто и ярких сапожках; торопясь, она поскользнулась, упала. «Не спеши, — усмехнулся Тимашук. — Солдатские подковки подбей. Скачет, как коза! Но почему она не встает?»
Девушка, закусив губу, пыталась подняться. Тимашук помог ей встать, девушка поджала ногу.
— Ушиблись? Надо осторожнее.
— Нельзя ли без нотаций?
— Еще сердитесь! Не моя вина — модной обувки. И как на таких штуках ходят?
— Не ваше дело! Идите своей дорогой.
— А вы? Поскачете на одной ножке?
Девушка шагнула, пошатнулась, солдат подхватил ее.
— Держитесь крепче. Потихоньку-помаленьку дойдем.
Девушка неохотно согласилась. Тимашук придержал ее за плечи, она отстранилась, едва не потеряла равновесие. Солдат решительно взял девушку под руку.
— Обопритесь как следует. Меньше самодеятельности, как говорит товарищ Прищемихин, наш командир отделения. Доберемся до аптеки, там посмотрят, что с ногой.
— Обидно. Как обидно! Я условилась встретиться, меня ждут, понимаете?
— Чего не понять — парень ждет.
— Подруга! Но вам что за дело? Буду еще вас переубеждать!
— Не надо, — согласился Тимашук. — Идемте. По-военному, в ногу. Раз-два-три, раз-два-три. Строевые песни знаете?
— Это, надо полагать, юмор?
Тимашук слабо улыбнулся.
— Идите, пожалуйста.
— Иду! А вы не тяните!
Девушка сдерживала слезы.
— Больно? Обождем маленько, отпустит.
— Обидно. Не терплю, когда планы меняются. И больно как!..
Тимашук снял шинель. Усадил девушку едва не насильно, осмотрел ногу.
— Вроде перелома нет. Наверно, растяжение. Заживет. Отдохните, и пойдем. Аптека близко.
— Я знаю, здешняя. Шинель отряхните, в снегу.
— Похож на Деда Мороза?
…Девушке туго стянули бинтом ногу, боль утихла. Тимашук побежал искать такси, не нашел, остановил «газик», сунул
