Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— Склоняйтесь на здоровьичко. А зараз пойдемте, солнце пэчэ…
Их встретили пытливыми взглядами, но никто не отважился на вопрос. Доценко подошел к Прищемихину:
— Где попрятал тыи клятые минки? Идем, укажешь.
— Отставить! Прищемихин со мной, остальным остаться. Старшине — тоже.
— Хотите сами, командир? А вы с такими работали?
— Не имеет значения.
— Тогда я с вами. Помогу.
— В няньках не нуждаюсь.
— Ну… хоть рядом побуду. Мало ли…
— Всем ждать! Это приказ. Всем! — многозначительно подчеркнул Градов. — Идемте, сержант…
— А вот и мы! — издали крикнул Прищемихин. — Года не прошло, а мы уже здесь.
— Тридцать четыре мины, — уточнил Бычков.
— Целая вечность, — добавил Юрский.
* * *
Бурочкин пошел умываться к ручью. Голый Солёнов плескался, крякал, отплевывался.
— Чего таращишься, Чурочкин? Крокодила увидал? Лезь! Водичка — парное молоко!
От ледяной прозрачной воды свело скулы. Но прослыть неженкой нельзя. Клин выбивают клином, была ни была! Бурочкин снял гимнастерку, рубаху, застучал зубами. С трудом заставил себя сполоснуть руки, лицо, почистил зубы, напоследок облился из котелка. Вода пахла листьями, талым снегом. Вытирался вафельным полотенцем. Солёнов отобрал полотенце, докрасна растер Бурочкину спину, поколотил тяжелыми ладонями.
— Сейчас бы махровое! Таким только размазывать. А ты — молоток, привыкаешь к рабоче-крестьянской жизни.
Появился Коркин. Бурочкин, взбодренный и свежий, подбоченился, но Коркин не торопился расточать похвалы. Разделся, вошел по пояс в ручей, обстоятельно, с мылом, вымылся, застегнул гимнастерку, затянул ремень. У палатки хлопотали дневальные. На костре бурлили закопченные чайники. Бурочкин, уязвленный невниманием, подкинул наводящий вопрос. Коркин похрустел суставами пальцев:
— Безусловно, Витя, ты растешь. Но то, что здорово шоферюге, тебе выйдет боком. На меня не смотри, я бывал в походах и в деревне жил, не впервой, а ты схватишь ангину.
Бурочкин растрогался.
— Ты вроде старшины, — раздумчиво продолжал Коркин, пошевеливая палкой в костре. — Тот тоже в ледяной ручей нырнул вниз головой, да еще в бездонный. Отчаянный товарищ. И знаешь, безумство храбрых логично, полностью оправдано: скоро на пенсию, характеристику зарабатывает. А как держится! Скромняга. Учись, Витя, — урок, достойный подражания.
— Какая чушь! Человек совершил настоящий подвиг! Думал он в тот момент или накануне о каких-то бумагах, пенсии? Ему и так дадут что положено. Ты страшно приземленный, Коркин, всюду тебе мерещатся одни выгоды, материальная или иная заинтересованность. Кто поверит, что Семен Михайлович рисковал во имя пенсии? Из-за лишней десятка? Дурак ты!
— Ругань не аргумент. Но я с тобой соглашаюсь: Сэмен, пожалуй, действовал бескорыстно, я малость перебрал. У него действительно с пенсией о’кэй. Герой! А ты, мой милый, медуза! Рыхлое, бестелесное создание в розовых очках, музейная редкость. Неужели не понимаешь, что самый распрекрасный, разумный, одаренный человек сейчас не откажется от жирного куска и теплого местечка? Век пылких, готовых к самопожертвованию идеалистов давно миновал, люди совершают смелые, героические поступки исключительно под влиянием сложившихся обстоятельств. На фронте однажды подняли бойцов в атаку, пошли братья-славяне. Огонь невероятный, противник яростно сопротивляется. Командир приказывает залечь, переждать. А один гаврик не расслышал — мудрено ли в грохоте боя? — и чешет вперед на запад, и строчит из своей стрелялки. И что же ты думаешь? Поднимаются за ним остальные — взвод, рота, батальон, сбрасывают фашистов в реку, выбивают с рубежа, захватывают важный плацдарм и спокойно закрепляются. Победа! И этому гаврику — Героя! Представляешь!! А ты говоришь — сознательные действия. Самая настоящая случайность!
— Ну и молодец этот твой гаврик! Но пример ты, Миша, привел плохой. Никакого отношения к тому, что сделал Доценко. Параллели не получилось. Семен Михайлович знал, на что идет, вполне сознательно пошел на риск, и, заметь, ему не приказывали. Он поступил в высшей степени благородно, ребят отослал под каким-то предлогом, не хотел ими рисковать, сам мины обезвредил. И потом старался свою роль приуменьшить…
— Умен, потому и старался. Нескромных не любят. У тебя, милый юноша, некритическое направление ума, недостаток воспитания. У нас как заведено? Семья и школа — стеклянные колпаки, воспитание традиционно шаблонное, запрограммированное полвека назад. Оберегают от скверны, подгоняют под Маяковского — «Что такое хорошо, что такое бяка». Тебе, Витя, многое придется переосмыслить и переоценить. Теоретически у нас все здорово, все правильно, а на деле многое как раз наоборот. Ты еще в этом убедишься. Хлопнет жизнь пыльным мешком — повзрослеешь…
Весь день откапывали, вытаскивали, сортировали боеприпасы. Вечером к Градову подбежал взволнованный Юрский:
— Товарищ лейтенант! Мы наткнулись на подземное болото. Там на дне снаряды.
— Подземное болото! Прищемихин, проверь, я сейчас закончу план обезвреживания и приду.
Прищемихин взял щуп, пристукнул каблуком:
— Твердь. Где же болото? Напутал, Олежка?
— Погляди сам. Вот здесь.
Прищемихин потыкал щупом, выпрямился, сжал крепкие челюсти, стал скуластым, как монгол.
— Плывун! Теперь хватим горячего до слез!
Зыбкий, вязкий грунт поглотил боеприпасы. Извлекать их куда опаснее, чем те, которые находили до сих пор… Градов выделил в помощь сержанту Бычкова и Солёнова. Тимашук, ждавший, что и его пошлют, вызывающе произнес:
— Не жалеете людей, лейтенант. Солёнова зачем поставили? Еще наломается на вывозке, а вы его наравне с нами гоняете. Нельзя так.
Градов круто повернулся. Каков нахал! Смеет еще поучать. Недопустимое критиканство, не взяли его, так решил обидеться, да еще командиру выговаривает, наглец!
— Что за тон! Кто вам дал право, рядовой Тимашук, указывать офицеру? Молчать! Как вы со мной разговариваете?! Я сам знаю, как поступать, обойдусь без указаний. Вам нечего делать, Тимашук? Как смеете мешать другим? А ну, кру-гом! Марш к машине! Вы отстранены от работ.
— Да что вы, товарищ лейтенант! Я ничего такого не хотел…
— Выполняйте!
Начались работы на плывуне. Бурочкина, пришедшего «взглянуть», задержал Доценко:
— Не вертись тут, хлопец. Ты где поставлен? На сортировку? Там и находись, а здесь опасно. Почему? Экий ты… Зараз сержант растолкует. Прищемихин, пойди сюда. Отдохни, а заодно и просвети человека. В плывуне опасно работать?
— Не так чтобы очень и не очень чтобы так… — Прищемихин накинул бушлат на перевитое канатами мускулов тело. — Видишь снаряд? Секретарь комсомольский достал, нырял за ним в одних трусах. Гляди, корпус ржа съела, прохудился, взрывное вещество наружу прет. Такой боеприпас в тыщу раз опаснее прочих, а мокрые да ржавые в плывуне все. Берешь такую штуковину и думаешь: мама, мамочка, зачем ты меня пиротехником родила?
— Семен Михайлович, позвольте мне остаться, поработать?
— Нельзя. Будь, где командир поставил.
Бурочкин огорчился; конечно, старшина не вправе отменить приказ взводного, но в порядке исключения — дать хоть полчаса покопаться на плывуне…
После обеда отдыхали. Бурочкин ушел в рощу,
