Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Ведь это что ж такое, владыко! Никакого сладу с Никанором нету… Только к обедне заблаговестили, а он — хлоп чекушку!..
Смарагд сделал вид, что не расслышал, и молча прошел в дом. Он все прощал Никанору.
— К вам, преосвященнейший владыко, настоятель приехал из Зареченска, — догоняя Смарагда, сообщил Балалайкин.
— Где же он? — снимая клобук, спросил Смарагд.
— В садике дожидается. Вы-то, владыко, чай кушать будете?
— Вот отдохну немножко, — сказал Смарагд.
— Так что? Прикажете кликнуть зареченского-то?
— Нет, — сказал Смарагд, — я сам к нему пойду. А ты, Алексей Иваныч, самоварчик в сад подай, вот мы там с ним вместе и попьем. Никитушка с Сережей не приходили еще?
— Нет, владыко, как ушли к ранней, так и не были.
— Ну, хорошо, бог с тобой, — махнул рукой Смарагд, — ступай себе, управляйся…
Ворча что-то под нос, Балалайкин вышел во двор, разулся и стал раздувать сапогом заглохший самовар.
— Пожалился? — подходя к нему, ухмыльнулся Никанор.
— Да мне только делов на тебя жалиться! — огрызнулся Балалайкин. — Пьяная ты рожа!
Дворник засмеялся.
— Темный ты человек, Балалайкин! — весело сказал он. — Все ты на всех ябедничаешь, все тебе нехорошо. Почему я на тебя никогда не жалюсь?
— А чего на меня жалиться? — подозрительно глянул келейник.
— Это как так — чего? — удивился дворник. — Да ведь на тебе этих разных махинаций несть числа! Чисто арепьев на собачьем хвосте! Нешто я не видал, как ты с зареченского-то сотнягу слимонил?
— Ах ты сволочь! — бросая сапог, воскликнул Балалайкин. — Ну, скажи спасибо, что чин на тебе ангельский… хоть и ледащий монах, а все ж таки…
— А то — что бы? — задираясь, насмешливо спросил Никанор.
— А то я б тебе показал махинацию! — буркнул Балалайкин и снова взялся за сапог.
— Давай стукнемся! — сказал старик.
— Пойди проспись, сатана! — выругался Балалайкин.
— Опять не поладили? — раздался голос Смарагда. Он, видно, вышел через заднее крыльцо и сейчас направлялся в садик. — Чего ты, Алексей Иванович, к отцу Никанору придираешься?
— Да что ж это, владыко! — жалобно заголосил Балалайкин. — Все попрекает, все попрекает…
— Ишь ты! — сказал Никанор. — Сам кругом обгадился, так давай других марать! Прогоните вы его, владыко, со двора, один грех от него, ей-богу!
— Ну, ну, — примиряюще сказал Смарагд, — все мы не без греха, нехорошо… Шум какой подняли, на улице слышно. Кублицкого-то хоть бы постыдились.
Открыв капот, шофер копался в моторе.
— Это им для пищеварения полезно, — не отрываясь от работы, сказал он.
Смарагд покачал головой и пошел к садовой калитке. Обдув с самоварной крышки золу, Балалайкин следом за ним потащил самовар.
Отец же Никанор подождал, пока они оба скроются за калиткой, вынул из кармана подрясника непочатую четвертинку, черным толстым ногтем отковырнул картонную затычку и, сказав: «А ну вас всех к богу!», сделал такой глоток, что в бутылке осталось меньше половины.
„Благословите, папаша!“
Настоятель из Зареченска приехал просить преосвященного пожаловать к ним на торжество обнесения мощей преподобного чудотворца Фоки. Мощи в Зареченске были старинные и знаменитые. С незапамятных времен к зареченскому угоднику шли со всей России. Городок, можно сказать, кормился возле монастыря. Двести с лишним лет пролежал святой Фока в серебряной богатой раке под темными сводами каменного собора, построенного на том самом месте, где когда-то у ручья, в дупле древнего дуба, спасался преподобный. Он, может, и еще тысячу лет этак пролежал бы, да вскоре после революции мощи были вскрыты, и в громоздком серебряном ящике, к ужасу и удивлению зареченцев, оказалась куча тряпок, вата и какие-то мелкие, похожие на куриные, косточки. Всю эту рухлядь отправили в зареченский краеведческий музей, где смехотворные останки преподобного Фоки и пребывали для всеобщего обозрения до самой войны.
В сорок первом году, когда фронт приблизился к Зареченску, в числе прочих учреждений эвакуировался и музей. Много пришлось испытать старичку-директору по дорогам эвакуационных мытарств, но благодаря его неусыпным заботам музей в целости и сохранности по окончании войны был водворен на свое старое место, в Зареченск. Правда, среди экспонатов не хватало двух малоценных картин, гобелена «Охота» и сундука с останками Фоки. Но такие пустяки никого не огорчили: все это, разумеется, было списано и забыто.
Однажды вечером, вскоре после денежной реформы, к настоятелю зареченского собора пришел довольно подержанный гражданин и предложил приобрести Фоку. Настоятель сначала было недоверчиво отнесся к продавцу мощей, спросил, надежная ли святость и каковы доказательства, что Фока настоящий.
— Чудеса, конечно, продемонстрировать не могу, — сказал проходимец, — это не по моей части, но насчет доказательств не беспокойтесь: доказательства самые неопровержимые. Вопрос другой: купите ли?
— Да купить бы можно, — задумчиво сказал настоятель, — вот только бы настоящие мощи-то…
На другой день гражданин привез на салазках завернутый в рогожу сундук, на котором красовалась инвентарная бирка музея. Таинственный незнакомец, представил также музейную карточку с точной описью содержащегося в сундуке. Все было верно, без обмана.
Настоятель созвал церковный совет, и после пятичасового жестокого торга мощи были куплены за двадцать пять тысяч рублей. Проходимец пересчитал новенькие сторублевые бумажки и исчез. А через, самое малое время весть о новоявленных мощах разнеслась по всему району, и богомольцы валом повалили в Зареченск.
Каждое лето в день святого Фоки зареченские церковники устраивали торжественное молебствие: неуклюжую металлическую гробницу, в которой лежали купленные у незнакомца косточки святителя, с пением и чтением молитв, торжественно обносили вокруг храма. Стали поговаривать о чудесах, совершаемых на этих обнесениях преподобным Фокой, хотя человека, который бы видел какое-нибудь, даже пустяковое, чудо собственными глазами, не было: все говорили понаслышке.
Между тем прежний, купивший святого Фоку, настоятель помер, и в этом году новый настоятель, получив благословение своего архиерея, решил пригласить на торжество преосвященного Смарагда. Зареченск принадлежал другой епархии, у них был свой архиерей, но присутствие знаменитого Смарагда явилось бы, как думал настоятель, отличным дополнением к церковному празднику. Вот для этого-то он и явился к Смарагду и, не будучи твердо уверенным в том, что Смарагд согласится приехать, дал Балалайкину сто рублей, поверив келейнику, что ему ничего не стоит уговорить преосвященного.
Балалайкин провел отца Серафима (так звали зареченского настоятеля) в маленький садик и оставил его там дожидаться Смарагда. Отец Серафим ходил по саду и нервничал: он давно уже пришел от обедни, а Смарагда все еще не было. Серафиму же хотелось поскорей договориться, чтобы попасть на дневной автобус и к вечеру быть в Зареченске. Обнесение намечалось на послезавтра, и завтрашний день, таким образом, был полон организационных хлопот. А тут — вот тебе.
Отец Серафим досадовал на то, что
