Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Вот бы нарисовать! — Не слушая отца, Сережа скосил глаза на Смарагда. — А, дедушка? Ладно, я нарисую в том альбомчике, что вы мне подарили?
— Пей, говорю, не болтай глупости! — перебил его Никита. — Нам идти скоро.
— Остался бы, Никитушка, — не отрывая взгляда от Сережи, сказал Смарагд, — завтра вместе все и поехали бы…
— На «волге»? — как-то, скосоротившись, ухмыльнулся Никита.
— Да что ж худого, что на «волге»?
— На «волге», на «волге»! — вскрикнул Сережа. — Поедем, папаша, вместе с дедушкой! Ну, миленький!
— Сиди, сиди… ездок! — пригрозил ему Никита.
— А в самом деле, — сказал Смарагд, — как чудесно было бы!
— Нет уж, спасибо! — поднимаясь, пробурчал Никита. — Нечего нам к этакой роскоши привыкать. Ну, простите, папаша, коли нагрубил… Я человек простой, деревенский. Пошли, Сергей, пора.
— Уходите все-таки? — спросил Смарагд.
— Пора, — поглядев на солнце, сказал Никита, — а то к автобусу опоздаем.
Точно из-под земли вырос Балалайкин.
— Посуду убрать хочу, — сказал он, — вижу, все напились.
Он начал медленно копаться на столе, то и дело роняя ложечки, переставляя с места на место стаканы, замахиваясь полотенцем на пчелу. Время от времени Балалайкин бросал насмешливые взгляды на Никиту, на его стоптанные сапоги, на пятнистое от грязи пальтецо. Любопытство распирало Балалайкина: очень уж непонятным, чудным казалось ему Никитино поведение, один давешний поступок с деньгами чего стоил! Ранним утром в приоткрытую дверь келейник подсмотрел, как преосвященный сунул в карман сыну толстую пачку денег, а тот заметил это и чуть ли не на пол ее швырнул, да еще и накричал на отца. «Экой дурак! — подумал тогда Балалайкин. — Видали его? Деньгами швыряется!»
Смарагд и гости ушли в дом. Балалайкин понес посуду. Во дворе возле сарая сидел проснувшийся Никанор.
— Владыко с сынком лаются, — подмигнул Балалайкин.
— А ты все, Июда, подслушиваешь? — прогудел Никанор. — И чего это тебе название — Балалайкин? Ехидна ты еси и скорпиён, вот ты кто есть!
Балалайкин презрительно усмехнулся.
— Так, значит, ждем, папаша, — выходя на веранду, обернулся к отцу Никита. Он был все в том же запыленном пальтеце, с рюкзаком за спиной. На голове блином сидела рябенькая кепочка. Держа за руку Сережу, он стал спускаться по ступенькам. Сережа нес новенький портфель, металлические застежки сверкали на солнце.
— Краски-то не забыл? — спросил Смарагд.
— Все, все тут! — Сережа, засмеявшись, потряс портфелем.
— Постойте, — сказал Смарагд. Он подошел к Сереже, нагнулся и крепко его поцеловал.
— Дедушка, — прижавшись к нему, прошептал Сережа, — приезжайте к нам поскорей…
— Приеду, приеду, — всхлипнул Смарагд.
— Экой вы, папаша! — нахмурился Никита. — Не на век расстаемся.
— Ну, счастливо, — вытирая глаза, вздохнул Смарагд.
— Счастливо! — Никита приподнял кепочку и зашагал к калитке. Сережа, спотыкаясь, шел за отцом: он все оборачивался к деду. Тот молча крестил его.
Калитка хлопнула, закрылась.
— Утешительный младенец! — расплылся в умильной улыбке Никанор. Желая сделать приятное Смарагду, он не упускал случая похвалить Сережу. — Утешительный, разумный, — повторил он. — Сироткой, значит, остался, вон ведь грех-то какой…
Голуби ворковали без устали. Смарагд стоял и крестил голубую калитку. Потом тяжело вздохнул и медленно пошел в дом. Походка у него была шлепающая, тяжелая, как у человека, который стар и устал.
В чистеньком зальце, где стояли огромные фикусы и старенькая коричневая фисгармония, Смарагд сел у круглого, накрытого красной плюшевой скатертью, столика. На столике лежал пухлый, в порыжевшем кожаном переплете альбом. Где только не побывал он, чего не насмотрелся! Тишина скромной квартирки молодоженов и жалобный крик новорожденного младенца, грохот разрывов авиабомб и предсмертный стон солдата — все ему было знакомо.
Смарагд открыл альбом и стал рассеянно переворачивать его желтоватые, тяжелые картонные листы, с которых равнодушно поглядывали какие-то бородатые, еще царских времен, военные, женщины со старомодными прическами-валиками; одна была в белой косынке сестры милосердия.
На маленькой любительской фотографии он остановился. Некрасивая девушка в клетчатой кепке, какие носили в двадцатых годах, исподлобья, диковато глянула на Смарагда.
«До чего же похож на мать!» — вспомнив Никитину медвежьи глазки, улыбнулся Смарагд.
Да вот и он сам, Никита, десятилетний нелюдим, вечно нахмуренный, подозрительный… Тоненькая, беспомощная шейка вытянута, как у утенка. «Ему все воротнички оказывались просторными», — припомнилось Смарагду.
И вдруг, как яркая вспышка магния, как нестерпимо-белая молния, сверкнула перед ним та, первая половина его жизни, когда ему еще не целовали рук, не звонили при его приближении в колокола и когда звали его не владыкой и не преосвященным Смарагдом, а просто: товарищи — Серегой, квартирные хозяйки — Сергей Федорычем, а если официально, то товарищем Авсеневым.
Сергей Федорыч Авсенев
Сергей Федорыч Авсенев родился в одном из тех среднерусских городов, которые в незапамятные времена его детства и отрочества назывались губернскими, торговали хлебом, говяжьим салом, лошадьми, шерстью и были «на карте генеральной кружком означены не всегда».
Сделавшись затем областными, они, города эти, стали бурно строиться и так преображаться на глазах, что к концу первой пятилетки окраины их, на которые еще не так давно забегали волки, вдруг оказывались в центре. Подлинные же окраины отодвигались далеко в степь, но о волках уже не было слышно, потому что там сияло электричество и день и ночь рычали экскаваторы, роющие котлованы для все новых и новых построек.
И чем больше застраивался город, тем меньше оставалось в нем знакомых и привычных мест. Точно сквозь землю проваливались крепенькие, коренастые дворянские или купеческие особнячки — с колоннами, мезонинами, запущенными садами и монументальными воротами. Точно в новом Светлоярском озере тонули, исчезали старинные церквухи со ржаво-золотыми пузатыми куполами и тучами вечно галдящих галок. Точно и не бывало тут круглых торговых рядов с их сводчатыми потолками, темными сырыми лавками, подслеповатыми лампадами… Точно во сне приснились все эти кирпичные островерхие столбы городской заставы, с двуглавыми орлами на спицах, керосиновые фонари, полосатые будки, бесконечные каменные заборы с рекламой резиновых изделий «Треугольник», смешные конки с хрипящими одрами в упряжке… Ничего из этого не осталось. На месте пестренькой, мелкой, кособокой, но такой привычной старины стремительно возносились вверх серые, похожие на каменные сундуки, четырех- и пятиэтажные, в новом вкусе, здания, в которых много было прямых углов и стекла. Всем своим холодным и неприступным видом такой стеклянно-бетонный домина как бы говорил: «Подумаешь, важность какая, что на моем месте стояла какая-то там Онуфриевская иди Успенская церковь! Эка штука, что в какой-то из них крестили такого-то знаменитого писателя или, допустим, генерала! Нынче это совсем не берут в расчет, нынче это неважно, а важно то, что я такой громадный, стеклянный, и что на сером каменном лбу у меня сверкает золотыми аршинными буквами не
