Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

Сергей Федорыч готовился перейти на третий курс, когда однажды на него ястребом налетел студент-первокурсник Перегудов. Недавно демобилизовавшийся смуглый, с бритой загорелой головой, этот человек прошел через огонь гражданской войны. Казалось, он еще весь пропитан запахом пороха и дымом степных походных костров. На довольно застиранной гимнастерке его сверкал, диковинный в те годы, орден Боевого Красного Знамени.

До этих пор Сергей Федорыч редко встречался с Перегудовым: учились они на разных курсах да, кроме того, Перегудов жил не в общежитии, а где-то далеко, в привокзальном поселке, у сестры.

Схватка произошла в университетском коридоре, в перерыве между занятиями. Сергей Федорыч стоял у окна и просматривал тетрадь с записями лекций, когда к нему решительным шагом подошел Перегудов и, усевшись на подоконнике, стал сворачивать толстенную папиросу. Сергей Федорыч молча подвинулся.

— Так, — прикуривая от зажигалки, сказал Перегудов, — так, так… Слышал я, в бога ты шибко веруешь?

Сергей Федорыч удивленно поглядел на него.

— Верю, — серьезно ответил он.

— Значит, и в церковь ходишь?

— Хожу.

Перегудов глубоко затянулся, помолчал, посвистел даже.

Но какая-то фальшь чувствовалась в его спокойствии.

— Верующий, значит, — наконец зловеще сказал он. — Вон что…

И вдруг к чертям полетело его спокойствие, Перегудов взорвался.

— А, сынок офицерский! — заорал, он. — За веру, царя и отечество! Тихоней прикидываешься… Знаем мы эту вашу политику!

— Да ты успокойся, — сказал Сергей Федорыч, — и так, небось, нервы-то истрепаны, что ж ты себя не жалеешь? Давай лучше, не горячась, разберемся. Про какую мою политику ты говоришь?

— Про такую! Ишь ты, божье теля, — «про какую политику»! Контра оголтелая! Мы на фронте кровь проливали, а тут… Набрали, понимаешь, всяких… Семинарию, понимаешь, в советском вузе развели!.. Вот поставим вопрос о твоем пребывании… Да ты, черт тебя подери, понимаешь ли, что ты со своей дурацкой верой к вражескому лагерю прислоняешься? Богородица чертова!

И Перегудов с такой яростью швырнул на пол папиросу, что искры во все стороны полетели. Но, наверно, этот его крайний жест пошел ему на пользу: он затих и, отвернувшись в сторону, дрожащими пальцами начал скручивать новую папиросу.

Сергей Федорыч закрыл тетрадь и, с любопытством разглядывая Перегудова, молчал. Тот, яростно затягиваясь, курил.

— Чего ж молчишь? — наконец буркнул он.

— А чего ж мне кричать? — рассмеялся Сергей Федорыч. — Раз уж ты меня в контры произвел… Но вот насчет фронта — ты это напрасно: я, брат, и сам два года воевал, мне генерал Шкуро, — он указал на изуродованную щеку, — вон какую памятную зарубку оставил…

Перегудов недоверчиво скосил глаза.

— Чего ж ты мне про это не сказал? — нахмурился он.

— Вот тебе на! А ты меня спрашивал? С чего бы это я тебе хвастать стал?

— Ну, вроде бы смягчающее обстоятельство…

— А мне смягчать нечего, — пожал плечами Сергей Федорыч.

Сергей Федорыч вполне отдавал себе отчет, что за разговор был у него с Перегудовым. И до этого не раз случалось ему попадать под обстрел своих товарищей в громких спорах о боге, о праве человека исповедовать какую-либо веру. В прокуренных до синевы комнатах общежития, в университетских коридорах, а то и просто по дороге в студенческую столовку происходили эти словесные перепалки, из которых Сергей Федорыч выходил, правда, сильно потрепанным, но все же не сокрушенным в своих убеждениях, в своей вере. «Экая дубина! — с досадой говорили ему товарищи. — Ну, добро бы какой обломок самодержавия, какой-нибудь беляк недобитый, — так нет же ведь — свой брат, за Советскую власть дрался, а какое несусветное мракобесие проповедует!»

Сергей Федорыч стойко сносил все эти нарекания. Что ж такого? Какой-нибудь Васька Пехов или, допустим, Димка Полещук думают так, а вот он, Сергей Авсенев, — иначе. Ничего в этом особенного нет, каждая птичка поет по-своему. Словом, все возникавшие между ним и его товарищами идейные разногласия и конфликты казались ему вопросами  ч а с т н ы м и, задевающими только его и того, кто с ним спорил. Он поэтому и особенного значения не придавал таким спорам: пошумели — и ладно, и опять все друзья.

Разговор же с Перегудовым выходил за пределы частного спора. Вопрос о его, Авсенева, вере в бога ставился уже как вопрос политический, г о с у д а р с т в е н н ы й, ибо речь шла о том, с кем ты, Авсенев, — с Советской властью или против нее?

Внешне оставаясь спокойным, Сергей Федорыч был потрясен. Мысли смешались, выходила какая-то нелепица: он, добровольно пошедший воевать за Советскую власть, сам того не подозревая, оказывался вдруг ее врагом! Абсурдно, непонятно! Требовалось спокойно размыслить, сосредоточиться.

Рассеянно прослушав лекции, он поехал за город, в лес, на любимую свою Сторожевую гору. Был конец апреля, пора самой чудесной весны. Только что прошел дождь, все казалось особенно чистым, умытым. Блестели крыши домов; яркое синее небо, отражаясь в них, придавало скучному ржавому цвету железа необыкновенно красивый лиловатый оттенок. Первая трава нежно зеленела на пригорках, черные ветки деревьев смутно виднелись сквозь легчайшие облачка еще не распустившейся листвы. Радостно, шаловливо позванивая, трамвай мчался среди небольших домиков пригорода. Высоко, в самое синее небо взвивалась прозрачная, точно сплетенная из металлических кружев, башня: город строил радиостанцию. Монтаж гигантской мачты еще не был закончен, — на головокружительной высоте, как бы запутавшиеся в ажурном узоре каркаса, чернели крошечные люди, ослепительно сверкало белое пламя электросварки. На самом верху башни, на тонком, как игла, почти невидимом древке развевался, трепетал яркий алый флаг: монтажники готовились к празднику Первого мая.

Здесь был конец города, дальше шло небольшое поле, за которым виднелась розовато-серая полоса леса. Был жаркий день, а в лесу веяло прохладой и сыростью. Кое-где, в ямах и канавах, еще лежал серый, ноздреватый снег. Сергей Федорыч снял фуражку и остановился. Звонко, на весь лес, где-то совсем рядом, стучал дятел: тра-та-та! тра-та-та!

Золотая россыпь солнца в туманных верхушках еще не одевшихся деревьев, птичий пересвист, легкий шорох прошлогодних листьев под прошмыгнувшей мышью, и запахи: острый — от муравьиных куч и нежный, тонкий — от прели и распускающейся зелени, — все это всегда успокаивало, умиротворяло Сергея Федорыча. В лесу ему хорошо, ясно думалось. Однако сегодня не было ни ясности, ни мира. В первый раз за всю жизнь мелькнула мысль: а что же такое то, что я называю богом? Да, в самом деле, что это такое?

Узенькая, еле заметная после снега, еще не протоптанная тропинка вырвалась наконец из лесной чащи. Деревья расступились как-то сразу, и перед Сергеем Федорычем распахнулся изумительный простор: мокрые, еще залитые водой луга, река, извивающаяся, как лента фокусника, дальние села, синеватый горизонт… Черной точкой двигалась по голубой реке лодка,