Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

Сергей Федорыч лег на краю обрыва. Ветер налетел с лугов, принес аромат реки и травы. «Как все было бы хорошо и ясно, — подумал Сергей Федорыч, — если бы не давешний разговор и не этот, выскочивший, как чертик из хлопушки, вопрос: что такое бог?» До сих пор Сергей Федорыч как-то не задумывался над этим. Почему? Во-первых, потому, что ленивая мысль спала; во-вторых, потому, что (сам себе не признаваясь) боялся остаться ни с чем; и, наконец, в-третьих, потому, что лестно, приятно было жить в особицу, не как все, а сам по себе. Вот, мол, глядите, какой я смелый! Вы все по течению, а я — против! Так, значит, и вся вера его, может быть, состоит из любования самим собой? Из гордости и упрямства?

Были сумерки, когда он вернулся в общежитие. Лег на кровать, укрылся с головой, одеялом. Хотел уснуть, уйти от проклятых мыслей. Но сон не шел. Так лежал он, ворочаясь, вздыхая. Он был один в темной комнате: в этот весенний вечер товарищи разбрелись кто куда. За стеной шумели, спорили о Есенине. «Не нужны нам такие хлюпики! — орал один. — Поэтизация пьянки, понимаешь, и больше ничего! Не вижу я тут нашего искусства!» — «Когда бы вверх могла поднять ты рыло…» — спокойно и насмешливо сказал другой. Грянул хохот. Сергей Федорыч поднялся, хотел включить свет, засесть за учебник, но дверь вдруг открылась и в комнату вошел Перегудов.

— Сумерничаешь? — спросил он.

— Дремал, — сказал Сергей Федорыч, — садись, сейчас свет зажгу.

— Ладно, — присаживаясь на кровать, сказал Перегудов, — черт с ним, со светом. Не узоры вышивать, и так посидим.

Какое-то время оба молчали. Перегудов вынул кисет.

— Свернем? — протягивая Сергею Федорычу табак, предложил Перегудов.

— Спасибо, не курю, — сухо отозвался Сергей Федорыч.

— О? — усмехнулся Перегудов. — Религия, что ли, не позволяет?

— Религия? — не сразу переспросил Сергей Федорыч. — Нет, почему, религия позволяет. Ты что, — резко повернулся он к Перегудову, — шутки пришел шутить?

— Ну, ну, — примирительно сказал Перегудов, — ладно, не буду… Не куришь — и не кури, и хорошее дело, что не куришь. Я вот, понимаешь, все бросить хочу, да не получается как-то, — вздохнул он. — Нет, брат, я не за шутками пришел, у меня наша с тобой баталия из ума не выходит. Ты меня извини, что я давеча покричал маленько, я, понимаешь, парень шумоватый… Не обижаешься?

— Да нет, чего же обижаться, — сказал Сергей Федорыч, — не ты первый.

— Вон как? Значит, стреляный воробей! — пошутил Перегудов. — А ты, между прочим, знаешь, зачем я к тебе притопал?

— Нет, — признался Сергей Федорыч, — не знаю. Скажи.

— Притопал я затем, — медленно, с расстановкой, сказал Перегудов, — чтобы два вопроса тебе задать. Не возражаешь?

— Давай, — кивнул Сергей Федорыч.

— Первый вопрос: почему ты в бога веришь?

«Вот привязался!» — подумал Сергей Федорыч с досадой.

— А почему ты не веришь? — делая ударение на ты, вопросом на вопрос ответил Сергей Федорыч.

— Я? — засмеялся Перегудов. — Изволь, отвечу. У меня, браток, мать кликушей была, — ну, такое психическое расстройство на религиозной почве, — пояснил он. — Она, между прочим, перед самой революцией в Ольховке померла.

Ольховкой называлось то место за городом, где содержали умалишенных.

— Ты когда-нибудь видел кликуш? — спросил Перегудов.

— Не приходилось, не представляю, — сказал Сергей Федорыч.

— Представить мало, да и не представишь. Зрелище не только страшное, но и отвратительное… А, черт! — выругался Перегудов, ожесточенно чиркая зажигалкой. — Забыл заправить… Есть спички?

Сергей Федорыч пошел в соседнюю комнату к спорщикам, добыл спичек. Перегудов закурил.

— Ну, — сказал Сергей Федорыч, — и что же?

— Погоди, не нукай, — хрипловато отозвался Перегудов. — Ведь вот когда было, а как вспомню — и посейчас от злобы как кобель делаюсь, так и хватил бы кого зубами… Ну, ладно, — видимо, немного успокоясь, продолжал он, — слушай. У меня батька, понимаешь, запоем пил, помер на улице пьяный. А ведь нас, ребятишек-то, четверо, вот она с нами да с отцом так замучилась, что ей одно утешение было — бог. Ну, я тебе разные свои автобиографические подробности не буду рассказывать, скажу только вот что. Мне и десяти годков не было, стала она меня с собой по богомольям, по монастырям всяким таскать… И вот тут-то, браток, в похождениях в этих мне, мальчонке сопливому, и открылось, что вздор, понимаешь, лавочничество, балаган вся эта религия… И что, по всей видимости, никакого бога и нету, а ежели и есть, то в таком виде он мне ни на черта не нужен! Вот тебе в коротких словах, почему я с господом богом разошелся… Я сказал, теперь, изволь, ты говори.

— Слушай, — сказал Сергей Федорыч, — чего ты ко мне прилип, как пьявка?

Перегудов расхохотался.

— Знаешь что? — положив руку на колено Сергея Федорыча, сказал он. — Вот идешь ты, допустим, возле болота и видишь, как чудак какой-то: — сослепу, что ли, или черт его знает почему — прется в трясину, еще шаг сделает, и — поминай как звали… Неужто не крикнешь ты этому дуралею, неужто не схватишь за руку?

— Это ты, собственно говоря, к чему? — покосился Сергей Федорыч.

— Да все к тому же. Нет, — вздохнул Перегудов, — вижу, не ответишь ты мне на мой первый вопрос. Ну что с тобой поделаешь… Тогда разреши — второй: как это ты господа бога собираешься с медицинской наукой совмещать?

— Да что ж я — первый, что ли? Вон у нас профессор Скопин, например…

Скопин был известный в городе психиатр.

— Скопин, Скопин! — с досадой отмахнулся Перегудов. — Скопин, понимаешь, что? Он старик, старого леса кочерга… Он, может, с психами сам психом сделался! А ты — нашей формации, советской. А? Как это все у тебя понимать? Гляди, парень, запутаешься! Помяни мое слово — запутаешься!

Несколько дней ходил Сергей Федорыч как лунатик, — ничего не слыша, никого не замечая, рассеянно отвечая невпопад. Каким-то образом товарищи его узнали о бурном разговоре с Перегудовым. «Здорово он тебя, Серега, разделал под орех!» — смеялись они.

Сергей Федорыч отмалчивался, не по себе ему было: какая-то трещина, чувствовал он, образовалась в его всегда спокойном и безмятежном внутреннем мире. Он стоял перед выбором: или — или.

И, кто знает, может быть, тут и кончилась бы история Сергея Авсенева и не было бы повести о преосвященном Смарагде, если бы не один случай.

Был среди товарищей Сергея Федорыча один ничем не примечательный студент, по фамилии Платонов. Боясь испортить карьеру, он скрыл свое социальное происхождение. Но вот однажды он был уличен во лжи: выяснилось, что его отец не крестьянин-бедняк, как он расписывал в анкетах, а поп. Платонова, как тогда говорили, «вычистили