Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

— Да, я это еще вчера заметил, — вздохнул Смарагд.

— Вам это, может, странным покажется, — криво улыбаясь, продолжал Никита, — но так у вас тут все благопристойно да чистенько, что прямо с души воротит!

— Экой ты противник чистоты! — шутливо сказал Смарагд. Никита вскипел.

— Да что вы привязались ко мне со своей чистотой! — злым, дребезжащим голосом крикнул он. — Я о внешней, о показной чистоте говорю. Взять хоть квартирку вашу: стеклышки промыты, половички, чехлы на стульях, цветочки… да и сами вы этакий-такой чистенький, вымытый…

— Ты прости меня, Никитушка, — сказал Смарагд, — но я, право, не понимаю твоего озлобления. Мы, верно, редко видимся и, собственно, почти не знаем друг друга, но…

— Вот в этом-то «но» и все дело! — хихикнул Никита.

Смарагд покачал головой.

— Да почем же ты знаешь, что я хочу сказать!

— Да уж знаю! — отрубил Никита. — Ваше «но» обозначает недоумение, что как же, мол, так: вот мой сын и я — мы оба служим одной, что ли, идее, и тем не менее… Верно?

— Почти, — кивнул Смарагд. — Только позволь, я тебе спокойно все изложу.

— Давайте, — сказал Никита.

Смарагд, видно, нервничал: он встал, заложив за спину руки, взад-вперед зашагал по усыпанной красноватым песком дорожке. Бледные щеки его порозовели; сквозь путаницу тонких седых волос на левой скуле явственнее проступили очертания старого шрама. Никита, не прикасаясь к чаю, сидел, мрачно уставясь в землю, пристально рассматривая рыжие, пыльные носки своих сбитых сапог.

— Ты, дружок мой, — начал Смарагд, — не можешь себе и представить даже, как я был рад, найдя тебя…

— Собственно, это я вас нашел, — угрюмо вставил Никита.

— Ты ли, я ли — все равно, не в этом суть. Ты пойми меня: ведь я уже смирился с твоей гибелью, я мысленно похоронил тебя, и вдруг… Ведь это как воскресение! Это, Никитушка, была радость отца. Великая радость! Но что она значила перед второй радостью, когда я узнал, что ты готовишься стать иереем? Боже мой! Эта вторая радость была радостью христианина, а выше этого уже нет в мире ничего! И тут они, знаешь ли, эти радости, во мне воедино слились. «Я — отец! — с гордостью говорил я себе. — Это я вдохнул в своего сына жизнь, дух! Это я предначертал ему блестящую дорогу к вечной правде»… Ах! — Смарагд прижал к груди руки. — Вот, как сейчас, помню тебя мальчиком… Ты, знаешь, такой нелюдимый был, все один, без товарищей…

— Я не помню этого, — сказал Никита. — У меня все-таки большие пробелы в памяти. Но что-то такое иногда мелькает в голове… ребятишки меня обступили, дразнят: «Крестоносец! Крестоносец!» Было это или я путаю?

— Было, дружок, было! — восторженно воскликнул Смарагд. — Ты крестик носил, так ребята со двора тебя Крестоносцем прозвали. И ты плакал и прибегал жаловаться на них, но креста не снял! Ведь не снял, а? Вон еще когда в тебе благодать-то проснулась!

— Плохо помню. — Никита наморщил низенький лоб. — Точно во сне. Многое не помню. Мамашу, например, совсем не помню.

— Это у тебя пройдет все-таки, — сказал Смарагд. — Как врач говорю тебе — пройдет со временем. Контузия головы повлияла на деятельность мозга. Именно того участка мозга, который называется памятью. Это ничего… Но у тебя вообще вид усталый. Бедный ты мой! А тут еще эта страшная смерть твоей Христи…

— Ох, как она мне часто снится! — жалобно сказал Никита.

— Понимаю, — вздохнул Смарагд, — такую потерю нелегко пережить. Но что ж говорить об этом… Никитушка! — Голос Смарагда дрогнул. — Теперь у нас с тобой одно сокровище, один свет — Сережа.

— А что — Сережа? — глянул исподлобья Никита.

— Ах, как его беречь надо, Никитушка! Ты напрасно попрекнул меня красками, говоришь — «голову задурил»… Как можно так говорить! Ну, мне не веришь — давай авторитетных лиц спросим, художников…

— Да бросьте вы, папаша! — поморщился Никита.

— Нет уж, извини, не брошу! У мальчугана — талант, да и что удивительного? Твоя мать была художницей, музыкантшей. Как это «бросьте»!

— Пустяки вы говорите, — сердито сказал Никита, — стыдно слушать. Сергея вы, между прочим, оставьте в покое. Он у меня богу служить предназначен, а вы…

— Не спорю, не спорю, — живо перебил Смарагд, — прекрасная идея — служение богу… Но ведь Микельанджело, Рафаэль, наконец, Васнецов из русских…

— Пустозвонство, папаша! — Никита с сердцем двинул стакан, чай темным пятном плеснул на скатерть. — Я сам, понимаете ли, сам читал, что мадонну презнаменитую хваленый ваш Рафаэль со своей потаскушки писал. А? Мерзость, папаша, мерзость!

— Бог знает, что ты несешь! — досадливо махнул рукой Смарагд. — Это, знаешь ли, уже дикарство какое-то!

Никита отрывисто засмеялся.

— Дикарство, говорите? — сказал он. — А мы там и есть все дикари. До станции — восемьдесят верст.

— Это ничего, — сказал Смарагд. — Пока ничего, — поправился он. — Но воля твоя, а Сережу я сюда к себе возьму.

— Что-о? — Никита привстал даже. — То есть, как это — возьмете?

— Ну чего ты? — улыбнулся Смарагд. — Точно я тебя испугал чем. Так и возьму, что ж ему там, в твоем медвежьем углу-то? Тут ему лучше будет.

— Так я вам его и отдал! — В голосе Никиты опять задребезжали нотки раздражения. — И не думайте, папаша, и не воображайте!

— Да почему же, мой друг? — удивился Смарагд. — Ведь там у вас невежество, грубость, дурные влияния могут быть…

— Ну, знаете ли, и ваша просвещенность нам без надобности! — закричал Никита. — Вон я давеча нагляделся у вас в соборе… Господи! В хоре — бабы с накрашенными губами, как проститутки какие! Попы — сытые, гладкие, на «победах» да на «волгах» катаются… Ведь это что, гадость какая! Вы меня простите, папаша, я люблю правду говорить… вертеп у вас тут, вот что! Да чтоб я Сергея сюда отдал? Нет уж, папаша, хоть вы и архиерей, а извините-подвиньтесь… Сергея я вам не дам! Вы сейчас говорили, что путь мне предначертали… так? Ну, вот и я своему сыну — предначертал!

— Успокойся, — сказал Смарагд, — нет так нет, не будем спорить.

На улице засигналила машина.

— Приехали! — встрепенулся Смарагд. Он встал и пошел к калитке. Навстречу ему бежал Сережа.

— Дедушка! — еще издали закричал он. — Какие мы качели видели! Самолетики, да все раскрашенные — синие, красные…

Он с разбегу бросился к Смарагду, уткнулся лицом в полы поношенного черного подрясника.

— Ну, пойдем, пойдем, — ласково сказал Смарагд, — бог с ними, с самолетиками… чайку вот попей.

Наскоро, обжигаясь, Сережа глотал чай и рассказывал, где они побывали с Кублицким. Лицо его раскраснелось, синие глаза сияли.

— Пруд какой здоровущий! Там лебеди плавают… Вот бы нам, папаша, таких в Гваздовку… А то у нас одни утки, что ж в них интересного!

— Давай пей, —