Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Вздох пронесся по храму, кто-то, не удержавшись, всхлипнул, кто-то подавил рыдание.
— Вот родилось дитя, — Смарагд окинул зорким взглядом темную глубину собора, — родилось дитя у вас, и вы ждете, когда оно пролепечет заветное слово «мама»… Вы учите его произносить это слово, вы часами простаиваете над детской колыбелью, наклоняясь над ребенком и шепча ему: «Ма-ма! Ма-ма!» И это действительно будет первым словом вашего ребенка, он действительно скажет: «Мама!» Так что же вы делаете? Опомнитесь! Чему учите ваше дитя? Ваше от вас не уйдет, — в свое время ребенок назовет вас так, — но это ли первое слово, которому вы должны научить младенца? Нет! — говорю я. — Нет! Этим первым словом должно быть то, от чего пойдут все слова: бог! Слышите ли? Бог! И, услышав это первое слово дитяти вашего, улыбнется господь!
Точно ища кого-то, Смарагд снова вгляделся в глубину церкви. И, быстро пробежав взглядом по ряду лиц, остановился на двух. Глубоко запавшие медвежьи глазки первого пристально глядели на преосвященного. Человечек был неказист — низкорослый, как корявая сосна на болоте, загорелый до черноты, широкоскулый. На низенький убогий лоб свешивались опутанные темные волосы, жидкая поросль бороды и усов торчала клочками, точно приклеенная наспех. Грубые руки нелепыми коротышками грязных пальцев высовывались из рукавов порыжевшего от солнца пыльного пальтеца. Встретив взгляд Смарагда, он нахмурился и отвернулся.
Второй был мальчик лет десяти. Худенький, с бледным нездоровым лицом, он не замечал, что преосвященный смотрит на него: большими синими глазами уставился он в купол, где, посвистывая, все еще летала синичка. Она металась из стороны в сторону, вверх-вниз, с разлету билась в стекла и, потрепетав крылышками, снова кидалась искать выход. Вертя головой, мальчик следил за ее полетом. И лишь когда синица наконец попала в разбитый глазок окна и вылетела наружу, он поглядел на преосвященного, поймал его взгляд и широко и радостно улыбнулся Смарагду.
Домочадцы
Когда кончилась обедня, люди не сразу разошлись по домам. Многие остались в ограде дожидаться преосвященного. Смарагду пришлось идти к машине через густую толпу, где каждый протягивал к нему для благословения руки. Иные даже кланялись до земли, и это очень смущало Смарагда. Он говорил: «Зачем вы так делаете? Встаньте!» — и с ласковой улыбкой благословлял всех и всем давал целовать свою руку.
Восторженное чувство владело им, он не замечал усталости, но, когда, наконец, добрался до машины и сел в нее, понял, что устал смертельно, до тошноты. Сказав шоферу Кублицкому, чтобы тот немного повременил, он некоторое время глядел в окно на пеструю толпу богомольцев. Было похоже на то, что преосвященный ждал кого-то, хотя все знали, что он не любил сопровождающих и всегда ездил один.
Кублицкий вел машину не спеша: улицы в этой части города были узенькие, на них толклось множество детворы, — кругом слышались ее крики и смех, — и Смарагд незаметно из полуопущенного окна машины благословлял детей. Какой-то чумазый озорник в газетной пилотке на огненно-рыжих волосах близко подбежал к автомобилю и пронзительно закричал:
— Попа везут! Попа везут!
Смарагд весело улыбнулся и благословил озорника, а тот показал ему язык.
На главной улице пришлось остановиться, чтобы пропустить пионерский отряд. Дети прошли возле самой машины, и Смарагд отлично разглядел их. Исполненный важности, шагал знаменосец, трубил горнист. Коренастый мальчуган, наморщив веснушчатый носик, старательно выколачивал барабанную дробь. Солнце сверкало на горне, на алом шелке и золоте развернутого знамени, на радостных лицах детей.
Смарагд благословил и пионеров.
Наконец машина свернула в уютный, заросший акациями и тополями переулок. Здесь была тишина. Куры купались в жаркой сероватой пыли немощеной дороги. Привязанная к дереву, лежала, дремала лохматая и, видно, очень старая белая коза.
У небольшого, сияющего чисто вымытыми окнами дома Кублицкий притормозил. Окрашенные в голубой цвет ворота, точно по волшебству, распахнулись, и машина въехала в маленький, пестреющий цветами дворик. Огромного роста краснолицый старик в подряснике и потертой, скуфейке, из-под которой кольцами выбивались тронутые густой сединой кудри, открыл дверцу автомобиля и, дохнув на Смарагда винным перегаром, сказал хриплым басом:
— С праздничком, преосвященнейший владыко. Пожалуйте.
Смарагд погрозил ему пальцем.
— Слаб, владыко! — прогудел великан. — Не осудите, прошу покорнейше… Слаб!
— Да я не осуждаю, — сказал Смарагд и стал медленно подниматься на стеклянную веранду.
— Я вам не нужен буду нынче? — спросил Кублицкий. — А то у меня своячок именинник, обедать звал.
— Пожалуйста, голубчик, — устало кивнул Смарагд, — гуляйте на здоровье… Вот только с Сережей покатайтесь полчасика.
— Это само собой, — улыбнулся шофер, — мы с ним еще вчера договорились.
— Ну и отлично, — сказал Смарагд. — А про завтра-то не забыли?
— Что вы! В шестнадцать ноль-ноль как штык буду.
У входа в дом преосвященного встретил Балалайкин. Он не был постриженным монахом, наоборот, все знали, что он женат, что у него свой домик в пригородной слободке, где он сдает углы студентам, а жена его — тощая, плаксивая и нахальная баба — спекулирует на толкучке чем попало. Несмотря на все это, Смарагд приблизил к себе Балалайкина и сделал его своим келейником. И одет Балалайкин был по-мирскому: в серенький бумажный, не первой свежести, костюмчик и хромовые стоптанные сапоги. Бороду и усы брил, но чисто выбритым его никогда не видели, вечно его жуликоватая морщинистая рожа была покрыта грязной седой щетиной.
Он встретил Смарагда на верхней ступеньке веранды и сразу наябедничал на Никанора: опять старик выпил.
Никанор был одинок, он еще в царское время принял иночество. Когда в двадцатых годах монастырь закрылся, монахи разбрелись кто куда, оделись в пиджаки, обзавелись семьями, «обмирщились», как про них говорили. В миру оказался и Никанор. Чем ему только тогда не пришлось промышлять! И побирался, и по дворам ходил. «Ведра чинить! — кричал. — Кому ведра чинить!» И возчиком года два работал на холодильнике, развозил по городу огромные глыбы зеленоватого льда. Одно время пришлось ему даже при ночном обозе ездить с поганой бочкой. Но он так и не расстался с подрясником и скуфейкой, и очень гордился своим иночеством, и всем говорил: «У меня чин ангельский!» Он явился к Смарагду и, рассказав свою жизнь, попросился в дворники. — «Да как же в дворники? — улыбнулся Смарагд. — Удобно ли иноку-то?» — «Удобно, преосвященнейший владыко!» — гаркнул Никанор, но тут же и признался, что слабоват вот только по части спиртного. Смарагду понравился этот наивный и, видно, добрейший великан, и он разрешил Никанору остаться при нем. Никанор сразу же не поладил с хитрым и нечистоплотным Балалайкиным, и тот при
