Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Кто это? — удивленно посмотрел на сына Смарагд.
— Господи! — испуганно вскочил Никита. — Господи! — не то страдальчески, не то восторженно крикнул он и вдруг, широко раскрыв некрасивый, щербатый рот, запел неожиданно, не по тщедушному телу, сильным и резким голосом:
— Яко спаса родила еси…
Один за другим, с пением, в избу входили люди. Человек восемь, все с горящими свечами в руках, набились в крохотную комнатку, загородили окошки. Тот скудный солнечный свет, что еще как-то пробивался сквозь сизые стекла, погас вовсе. В избе наступила ночь. Только жаркие, рыжие язычки свечей сияли, вздрагивали, и от их пламени воздух колебался и раскачивал свисающие с потолка серые клочья паутины.
А люди стояли, пели, крестились. И впереди всех, в красном углу, там, где чернели засиженные мухами образа, стояла худощавая, остроглазая, пожилая, но еще очень красивая женщина. Она держала в руках обернутую в чистое холщовое полотенце икону божьей матери. Сделанная фотографическим способом и грубо раскрашенная синей и розовой анилиновыми красками, икона эта, очевидно, и была той радостью и благодатью, посланной господом, о которой выкликала женщина в сенях.
Кончив петь молитву, все разом обратились к Никите и, совершенно не замечая Смарагда, заговорили.
— Ну, пославили матушку, теперь слухай, — сказал черный, рослый, с цыганскими глазами старик. — Снизошла, брат, владычица-то!
— Ах, ненаглядная ж ты наша! — взвизгнула женщина с иконой. Она протянула ее Никите. — Приложись же, отец Никитушко, к неопалимой-то!
— Глянь-кось, глянь, — совал корявым пальцем в икону седой горбун, тот, что заглядывал в окошко. — Вишь, голубизна-то какая небесная на ней… Ведь это что!
— Как, значит, с небушки летела, так и засинилась, — объяснил черный старик.
— И ведь только ты, батюшка, отошел от нас к проезжему человеку, — сказал горбатый, — Полюшка-то и ковырни в золице, а она — вот она, матушка неопалимая, и засияла!
— В золице, владычица, засияла!
— Вот, значит, молонья-то матушка с чего ударила!
— На огненной стрелочке сошла, заступница…
— Господи! Да ведь дожили же!
И снова все крестились и кланялись иконе. С посеревшим лицом, прижав кулаки к груди, Никита жадно слушал, что кричали люди.
— Нашли-таки? — наконец хрипло спросил он. И вдруг, закрыв лицо руками, зарыдал.
— Плачь, батюшка, плачь! — сказала басовитая, похожая на мужика, толстая старуха в черном монашеском платке. — Не кому-нибудь — тебе знак даден…
— Знак, знак! — подтвердил черный старик. — Яко Аврааму-прародителю… Укрепись, Микитушко, угодное дело богу сотворишь!
— Господи! — размахнув руки в стороны и плача, воскликнул Никита. — Да укрепи ж ты меня, господи!
Слезы текли по его грязному, видно, давно не мытому, покрытому копотью лицу. Волосы прилипли к потному лбу. Размахнув руками, он так и остался стоять, неестественно, все больше и больше выгибаясь назад. Розовые пузыри выскочили в углах плотно сжатых губ, глаза остекленели. «Боже мой! — ужаснулся Смарагд. — Да ведь это…» Но стремительнее, чем завершилась его мысль, Никита грохнулся на пол.
Точно множество пружинок (и каждая сама по себе) разжалось в его теле, и, распираемое в разные стороны, оно забилось в жестоких судорогах. Испуганные, шарахнулись от него люди. Смарагд кинулся к сыну, крепко сжал в руках его дергающуюся голову. Среди спутанных темных волос сочилась яркая, как пролитая краска, кровь.
Подняв над головой икону, женщина сунулась было к Никите, но Смарагд оттолкнул ее.
— Держите! За руки держите! — сердито крикнул он. — Ну! Видите — в кровь разбился!
Несколько человек разом навалились на Никиту, приподняли его тщедушное, бьющееся тело. Волнообразные судороги корчили его; сжимаясь и разжимаясь, оно кидало четверых здоровых мужиков. Женщина с иконой крикнула дурным голосом, мужиковатая старуха заголосила, как над покойником.
Смарагд молча держал Никитину голову и чувствовал, как слабеют судороги. Наконец, Никита утих, бессильно повисла голова, все тело обмякло, опустилось, и только зубы по-прежнему еще были крепко сжаты.
Точно ребенка, Смарагд взял сына на руки и бережно перенес на кровать. Жалость, великая отцовская жалость горячей волной залила его сердце. Своим белоснежным, хрустящим от крахмала платком Смарагд перевязал ранку на голове Никиты, и, когда перевязывал, тот, словно маленький, трогательно, доверчиво прижался к отцу и, всхлипнув, прошептал:
— Папаша… милый папаша…
— Уйдите все! — повелительно сказал Смарагд.
Люди стояли, не двигаясь с места, молча, с любопытством и недоверием разглядывая высокого, красивого старика.
— Уйдите, говорю вам! — поднимаясь с кровати, повторил Смарагд.
И люди послушно пошли к двери. Проводив последнего, Смарагд плотно притворил дверь и снова сел на кровать. Никита лежал с закрытыми глазами, завалясь головой на плоскую, засаленную подушку. Из-под крепко сомкнутых век одна за другой катились продолговатые капли блестящих слез.
— Ах, если б вы знали, папаша… — чуть слышно прошептал он. — Если б вы только знали…
— Рассказывай, Никитушка, — ласково поглаживая его по плечу, сказал Смарагд, — как отцу, все, все, без утайки, рассказывай…
„Извините-подвиньтесь…“
Нет, ничего не рассказал Никита. Смарагд напрасно ждал от него какого-то искреннего признания, признания от всего сердца, как отцу. Смарагду казалось, что такое признание явилось бы мостиком через ту пропасть, которая была в отношениях между ним и Никитой.
Но Никита молчал. Смарагд вздохнул и понял, что признания не будет.
— Что это? — ощупывая повязку, спросил Никита. — Неужели в кровь разбился?
Он приподнялся на кровати и поглядел на пол.
— Это я, наверно, об гвоздь, — сказал он, — вон он, видите? Торчит. Я все его забить собирался…
— У тебя и раньше это бывало? — спросил Смарагд. — Или в первый раз?
— В первый, — тихо сказал Никита.
— Тебе лечиться надо.
Никита усмехнулся и промолчал. Потом, видно, через силу слез с кровати и, покачиваясь, как пьяный, пошел за перегородку.
— Заглох, — сказал он оттуда, — но еще теплый. Будете пить?
— Давай я принесу, — поднялся Смарагд.
— Ничего, не уроню, — сказал Никита.
Он внес самовар и поставил его на стол. Из ветхого, изъеденного жучком шкафчика вынул чашку с отбитой ручкой и подал ее Смарагду.
— А ты? — спросил Смарагд.
— Не хочу, — мотнул головой Никита, — я не любитель.
Смарагд достал из чемодана кулечек с печеньем и коробку шоколадного набора «Спутник».
— Это Сереже, — сказал он.
— Напрасно балуете, он к этому не привычен. Вы бы сами, с печеньем-то.
— Нет, мне хлеба дай. Есть?
— Как не быть, черствый только.
Смарагд пил горячую воду. Никита сидел и, точно ожидая чего-то, молча поглядывал на отца. Смарагд догадывался, чего ждет от него Никита: расспросов. Да как ждет-то! Весь внутренне ощетинился, чтобы спорить и отбиваться. Вот, мол, спросит отец, что это за люди, а я ему: «Люди как люди, такие же, как и мы с вами». Или — икона-то, мол, базарная, обман, —
