Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Смарагд ждал взрыва, обидных слов, упреков, решительного сопротивления. И ничего этого не случилось. «Когда возьмете?» — и все.
— А вот с недельку поживу у тебя, — не сразу ответил Смарагд, — да и заберу. Что ж, пока в школу определим, пока что… Уж он и сентябрь-то не за горами.
— Ну что ж, — все так же спокойно сказал Никита, — захочет господь — возьмете, а не захочет — так уж, извините-подвиньтесь, против его воли не попрешь… А теперь вот еще что, папаша, — как-то не усмехнулся, а скосоротился Никита, — вы на меня не обижайтесь, что я вам как владыке почестей не оказываю. Первое — это где ж их оказывать, ежели храм, сами видели, сгорел; а второе — никто вас тут и не знает и кто вы такой — не ведает. Я ведь, знаете, в секрете держу, что родитель у меня этакая шишка… Так вы, папаша, убедительно вас прошу, не обижайтесь!
— Господь с тобой, — сказал Смарагд, — какие еще там почести! Я к тебе как к сыну приехал…
— Ну да, ну да, вот и я так-то думаю, и расчудесно! Но вы опять-таки извините меня, папаша: мне уйти надо. А вы отдохните пока.
И Никита, точно опасаясь быть задержанным, стремительно кинулся из избы. Смарагд увидел в окошко только, как мелькнул он на велосипеде — лохматый, с окровавленной повязкой на голове, пересек выгон и завернул в переулок.
«Господи боже мой! — тяжело вздохнул Смарагд. — Наставь и вразуми… Тяжко мне!»
— Тяжко! — повторил он вслух, бессильно опуская голову на руки. — Тяжко мне, господи!
Никогда не чувствовал он себя таким старым, таким слабым, а главное, усталым.
И тишина была в избе. Только мухи гудели.
Тишина
В семьях, где много детей и детвора эта проказничает, поет, ссорится, хохочет, затевает шумные игры, среди которых возникают опять-таки ссоры и драки или безудержный ребячий смех, — в таких семьях часто вздыхают: «Ох, да когда ж это кончится!» — и, как высшего блаженства, желают тишины. Если б они знали, как нехороша бывает эта тишина!
Христя покончила жизнь самоубийством, она повесилась. Много было причин, толкнувших ее в петлю, но одною из главнейших была тишина.
С того самого серенького дня, когда Никита встретил на пустыре Христю, прошло десять лет. Два года из них были прожиты в том приморском городе, где Никита окончил семинарию, восемь — в Гваздовке. В продолжение этого времени Никита и Христя многое пережили и перечувствовали. Была у них маленькая полоска чего-то похожего на любовь, родился сын, были поездки к Смарагду, сначала в энский монастырь, а потом в большой город, куда Смарагд был назначен архиепископом, случались болезни, раза два нужда приходила такая, что и куска хлеба в доме не видывали. И за все время, за все десять лет, Никита сказал жене и сыну такое количество слов, какое обыкновенному, среднему человеку, пожалуй, и на месяц не хватило бы.
Он постоянно был глубоко в себе, он изнутри точно на замок запирался и никого туда не пускал. Прильнет, бывало, Христя к грудному Сереже, позовет: «Погляди, да погляди же, Никитушка!» Никита подойдет, постоит молча над сыном — и все. Сядут за стол — ну, хоть бы слово сказал, молчит. И так, промолчав весь день, молча и спать уляжется на скрипучей кровати, — и тут слова ласкового не скажет жене, отвернется и сразу, тяжело дыша, заснет.
И снова тишина, но теперь уже в темноте, это еще страшней. Это еще ужасней потому, что весь день промолчавший Никита ночами много и большей частью тревожно разговаривал и даже кричал. Вот тут-то и приоткрывалась потайная дверь в то Никитино с о к р о в е н н о е, куда он никого не пускал. И так непонятны, так страшны были слова, с тихим стоном серыми нетопырями вылетавшие из его полураскрытого рта, что спавший на деревянном диванчике Сережа просыпался и испуганно плакал. И Христя, осторожно перелезши через недвижимого, точно мертвого, мужа, шла на Сережин диванчик и, сама дрожащая от страха, успокаивала, баюкала сына, да так, прижавшись к нему, и засыпала.
Ранним, еще темным, утром вставал Никита и, затеплив восковой огарок, открывал закапанную воском, пропахнувшую ветхостью толстую книгу и шепотом читал по ней положенные священнику утренние молитвы. Потом будил Сережу, вполголоса говорил ему: «Вставай!» — и сонного, только из страха не плачущего, сына вел с собой в церковь. И там велел ему стоять в алтаре, возле правых дверей, где, вделанный в стену, помещался черный, пыльный, шкафчик с какими-то таинственными толстыми книгами. И в церкви в этот безрадостный предрассветный час тоже стояла тишина, но такая закостенелая, такая непроницаемая, что ни резкие возгласы Никиты, ни хриплое басистое пение дьячка, ни шаги и вздохи редких молящихся, ни звяканье кадильных цепочек — ничто не было в состоянии развеять ее, расколоть, уничтожить…
Но самое страшное было вот что: Сережа не видел, но знал, что в темноте, возле амвона, стоит черный, злой старик с косматой сивой бородой; он громко молится, вздыхает, а в руке у него длинная палка с медным крестиком на конце.
Сережа очень боялся этого старика, он отворачивался, вглядывался в глубину алтаря, где перед запрестольным образом сияла яркая лампада, освещавшая изображенное на иконе бледное, без кровинки, лицо человека с длинными, гладкими волосами. Человек стоял на коленях перед большим серым камнем, а над ним, в кружочке, повисшем в черноте, нарисована была чаша, очень похожая на ту вазочку, из которой дедушка Смарагд, когда они с мамашей ездили к нему в город, угощал их сладким малиновым вареньем.
Сережа знал, что человек, нарисованный на черном запрестольном образе, был Иисус Христос, и что он был бог, и что ради него старый Кузьмич, церковный сторож, звонит в колокол, что ради него зажигаются в церкви лампады и свечи, ради него отец шепотом читает по утрам длинные, непонятные молитвы и будит его, Сережу, чтобы в дождь, в сивер идти вот сюда, в церковь, и стоять тут в полутемном углу, возле шкафчика с толстыми книгами…
И Сережа переводил взгляд на пыльные стекла шкафчика, за которыми смутно виднелись черные кожаные переплеты книг с тускло мерцающим золотом на корешках, и думал: а что в этих книгах?
До самой школы Сережа боялся книг: слишком страшно было то, что иногда в зимние вечера читал отец. Там
