Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

— Смотрите, — пожал плечами Кублицкий. — Когда приехать за вами?

— Через недельку, голубчик. Вот так.

Машина развернулась и покатила назад. Смарагд медленно побрел по дороге. За кладбищем оказался большой зеленый выгон. Сладковатый запах гари стоял в воздухе. На дальнем конце выгона, возле дымящегося пожарища, виднелись люди.

Еще третьего дня в городе Никита, недовольный тамошними порядками — сытыми, франтоватыми попами, богатством церковного убранства и, как ему казалось, греховной жизнью городских священников, — раздраженно говорил Смарагду: «У нас — не у вас. Наш храмчик — старенький, деревянный, ветер дунет — колокольня шатается, а уж не дай господи уголек заронить… Да только где он, истинный-то господь, — в вашем ли, в каменном с позолотой, или в вашем, убогоньком… Это, знаете, папаша, бабушка, как говорится, надвое сказала…»

Между тем, на пожарище заметили Смарагда, люди обернулись, из-под ладоней всматривались в незнакомого человека. Один, невысокий, без шапки, с длинными, развевающимися волосами, вскочил на велосипед, помчался навстречу Смарагду. Это был Никита, Смарагд сразу узнал его.

— А! Видали, папаша? — соскакивая на ходу с велосипеда, закричал Никита. — Одни головешки остались!

Он не обнял отца, не благословился, стоял черный от копоти, простоволосый, с грязными, обожженными и исцарапанными руками, в рваном, замаранном углем пальтеце.

— В самую глухую ночь, все спали… И удар-то один только и был… а ишь как ловко — в самый алтарь! Пока оделись, пока что — а она уж как фонарик!

Никита скривил рот, всхлипнул. Он корчился в крупной дрожи, все его хилое тело ходило ходуном. Все в нем, видно, так перенапряжено было, такие страдания его терзали, что Смарагд содрогнулся от острой жалости к сыну.

— Пойдем, — ласково сказал Смарагд, — пойдем домой, успокойся. Возьми себя в руки.

Никита съежился, затих. В молчании прошли они несколько шагов.

— Сережа что? — спросил Смарагд. — Здоров?

— Э, что Сережа! — стуча зубами, отмахнулся Никита. — Сережино дело чистое — раз, два — и в дамки!

— Как это? Не пойму, — нахмурился Смарагд.

— А тут, папаша, и понимать нечего. Мы вот с вами и так, и этак, и мудрствуем лукаво, и молимся-то, и постимся… а еще вопрос — допустят ли нас в царствие небесное… — Что-то похожее на смех вырвалось из горла Никиты. — Это еще; знаете ли, вопросец! А ему — что? Вон намедни, в середу, нажрался у кузнеца скоромятины — и будь здоров! Ну, я было за ремень, да вдруг стоп, думаю, все равно, мол, со ангелами восплещет…

— То есть, как это?

— Да уж так! Это уж будьте покойны. Ну, папаша, вот и мои хоромы.

Они стояли перед крохотной кирпичной избенкой. Два подслеповатых окошка глядели печально на простор зеленого выгона. По бурому, грязному кирпичу, между окнами, ярко и разлаписто был выведен мелом диковинный цветок. Старый, кривой, крепко пахнущий шпанской мухой ясень тихонько шумел над почерневшей от времени соломенной крышей, из которой вместо трубы торчала глиняная корчажка.

— Неказиста? — ухмыльнулся Никита. — Ну, ничего, есть и хуже живут.

Он дернул за потайной деревянный колышек. Загремела железная задвижка. Толкнув дверь, Никита шагнул в темные сени.

— Осторожней, папаша, — сказал он, — лоб не расшибите.

В темноте, где-то под самой крышей, раздался жалобный, плачущий крик. Смарагд вздрогнул: вот так же и ночью в поле кричало.

— Это у нас сычишка прижился, — пояснил Никита. — На что мы привыкли, и то иной раз не по себе станет. Ну, пожалуйте, папаша!

Они вошли в избу. В ней было темно и душно. Огромная, с черным зевом печь занимала пол-избы. Мухи роем носились под низким, оклеенным газетами потолком. Стены, окна, немытый дощатый стол, колченогий деревянный диванчик — все было покрыто мухами. В спертом воздухе стоял ровный гул. Сквозь сизые, мутные стекла окон едва проникал свет. На дворе стоял яркий, веселый день, в избе — вечер.

— Сейчас самовар поставлю, — сказал Никита и ушел за перегородку.

— А где же Сережа? — спросил Смарагд.

— На речке, — гремя трубой, отозвался из-за перегородки Никита. — У нас, папаша, с харчами плоховато… рыбкой больше пробавляемся.

Смарагд снял пальто, шляпу, поискал, куда бы их повесить, и, не найдя вешалки, положил на грязный деревянный диванчик.

Бедность, ничем не прикрытая, неопрятная бедность глядела на него из всех углов Никитиного жилища. Немытые окна, загаженный рыбьей чешуей стол, кособокая, небрежно прикрытая рваным лоскутным одеялом кровать, заросли паутины по черным от сырости и копоти углам, щелястый, никогда, видно, не подметаемый пол, грязная, щербатая посуда на подоконниках — все было плохо, неряшливо, бедно, и все как бы хвасталось своей грязью, своей слишком уж откровенной бедностью.

И, оглядевшись, Смарагд понял, что не к сыну приехал он, а к совершенно незнакомому — и бог знает, хорошему ли? — человеку. Что из того, что человек этот когда-то был беспомощным, маленьким тельцем, робко и нежно прижимался к его груди, ласковыми ручонками трогал его бороду и забавно лепетал на своем, понятном одной матери, каком-то птичьем языке? Что из того, что он, Смарагд, указал своему сыну путь и тот послушно пошел по этому пути, — но куда и к чему пришел он?

Наладив самовар, Никита вышел к отцу.

— Ну вот, сейчас и чайку попьете, — точно с холода, потирая руки, сказал Никита. — Не помню, когда и чай-то пили… еще, стало быть, при покойнице. У нас и сахару нету, — смущенно добавил он, — с сольцой придется… Уж вы не осудите, папаша…

Смарагд с любопытством приглядывался к Никите. «Чужой, чужой! — думал он. — Словечки какие-то — «папаша», «извините-подвиньтесь», «у нас — не у вас»… какие-то завитушки в разговоре…»

— Ты бы, Никитушка, стекла вымыл, — сказал Смарагд.

— Что? Какие стекла? — не понял Никита. — А, да… Это верно, грязно у нас, папаша, в отделку запсели. Покойница-то, бывало, все чистоту наводила, а мы… А что я вас хочу спросить, папаша. — Никита боязливо оглянулся. — Есть такая молитва, чтобы усопшую душу успокоить? Ходит она ко мне, — зашептал Никита, тесно придвинувшись к отцу, — так, знаете, часто является… То все по ночам, бывало, приходила, а теперь так и днем иной раз… Научите, папаша!

— Да ты здоров ли, Никитушка? — тревожно спросил Смарагд. — Дай-ка руку…

Рука была горячая, пульс бился неровно и учащенно. Никита засмеялся.

— Тут, папаша, пульсы ни при чем! Кабы вам все рассказать… с ума сойти можно!

Никита махнул рукой. Под окном мелькнула тень, другая; чье-то лицо, расплющив нос, прижалось к мутному стеклу.

— Батюшка! — послышался какой-то блеющий голос. — Отец Микита! Живой?

— Ой, милые! — В сенях истерично взвизгнула женщина. — Радость-то, радость, благодать какую господь послал!

— Богородице-дево, радуйся, — запел кто-то грубым, хрипловатым басом, — благословенна ты в женах…

Несколько голосов подхватили унылый напев. Потревоженный сыч