Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
«Подожди, подожди, — урезонивал себя Смарагд, — давай спокойно разберемся во всем, терпеливо проследим шаг за шагом весь жизненный путь, весь путь, начиная со студенческой скамьи. Где могла быть ошибка? Где совершен неверный шаг? И что за гроза надвигается впереди?»
И только хотел погрузиться в раздумье, как два человека встали в его воображении — Перегудов и Никита, вместе, как сросшиеся близнецы, как двуликий Янус, как неведомый, еще не найденный лист из страшного «Каприччо» великого Гойи…
«Гляди, запутаешься!» — погрозил Перегудов.
«Вертеп у вас тут, папаша, — гримасничал Никита, — бардак!»
Ну, ладно, бог с ним, с Перегудовым! Но Никита, Никита… сын!
«Сын-то сын, — перебил Перегудов, — а что ты о нем знаешь? Подумаешь, каких-нибудь пять-шесть раз встретился, а туда же кричишь: сын! Посторонние вы друг другу люди, вот что!»
«Позвольте, позвольте, — возразил Смарагд, — как это — посторонние? Я жизнь вдохнул в него, я предначертал ему путь… Вон он еще в детстве какой неустрашимый был, какой твердый — крестик носил!»
«Ну, положим, папаша, — раздраженно сказал Никита, — хлебнул я горя с этим вашим крестиком! Вы ведь, папаша, многого не знаете… Известно ли вам, как я ненавидел этот ваш крестик? Я вас боялся, вы всего меня, щуплого, болезненного мальчишку, подчинили своей огромной воле… Вы, папаша, мягко ломали меня, это верно. Так ведь мне от этого не было легче! Косточки-то трещали от ваших мягких объятий! Вам не известно про это? А вы, папаша, никогда не подозревали, что я целую ночь проплакал, когда вы не разрешили мне надеть пионерский галстук? И вы говорите теперь о моей твердости! Я не твердый был, папаша, нет! Я был ожесточенный!»
«Вот так штука! — прищурился Перегудов. — Выходит, товарищ Авсенев, ты никогда и не знал своего сына? А говоришь — путь предначертал… Самомнения, друг, у тебя до черта: вот, дескать, что я могу! Да ты послушай-ка, может, и религия вся твоя, хваленая твоя святость — все это не что иное, как самолюбование, а? Вот, глядите, каков я! Не как все — в особицу. Все — бе, а я — му!»
«Да долго ли ты меня мучить будешь?» — устало спросил Смарагд.
«А мне что, — ухмыльнулся Перегудов, — твое дело, конечно… Ты лучше вот на него полюбуйся», — указал он на Никиту.
А тот вдруг жалкий-жалкий сделался, как в детстве, закрыл лицо руками, заплакал.
«Боже мой, — говорит, — если б вы знали, папаша, как часто ко мне по ночам Христя приходит! Я ночей не сплю… Ведь я один в этой проклятой Гваздовке, один как перст… Как мне страшно, папаша, как страшно!»
«А Сережа? Никитушка, милый, ведь о нем, о сыне, подумать надо!»
«А я, папаша, все уже давно обдумал… Я ему, не хуже вашего, тоже путь предначертал… может, еще похлеще, чем вы мне в свое время! Вы уж за него, прошу вас, не беспокойтесь. У нас — не у вас. У нас, знаете, верующих, как щук на живца, не ловят! Ишь ведь, как вас, словно знаменитого фокусника, приглашают, афишки на храме вывешивают… Не-ет, папаша, пшик один, дребедень вся эта ваша святость, дребедень! То ли дело — у нас, пойдемте, папаша, будем до рассвета молиться… Слышите — благовест какой у нас чистый?»
Смарагд вздрогнул. Далекий дребезжащий звон дрожал где-то в черной степи. Ледяной холод ужом залез под рубаху, ползал по спине. Вот так обычно и начиналась малярия: холод и галлюцинации.
— Да что же это, господи! — простонал Смарагд.
— Ничего особенного, — сказал Кублицкий. — Застряли.
В непроглядной тьме ласково шумел дождь. Шум был ровный, успокаивающий, сонный. Только по временам вдруг барабанной дробью звонко стучали по крыше машины капли: это налетал ветер. Машина стояла поперек дороги.
— И дождик-то всего десять минут идет, — сказал Кублицкий, — а вот, подите, в момент все осклизло. Богатый чернозем! — даже с каким-то восхищением добавил он.
— Безнадежно? — спросил Смарагд.
— Отчаиваться никогда не следует, — усмехнулся Кублицкий, — но, откровенно говоря, дела неважнецкие. Пойду погляжу, что там впереди…
Он надел черный, гремящий плащ и ушел, точно провалился. Гроза, похоже, проходила стороной. Вспышки молний медленно удалялись направо. Глухо шумел дождь.
С необыкновенной отчетливостью представил Смарагд себе: вот он один, маленький комочек, затерянный в ночной тьме, в неоглядной степи, в потоках воды, низвергаемой медленно ползущими тучами… Страшно стало Смарагду. «О-дин! О-дин!» — звонко шлепала где-то совсем рядом, назойливая капля. Кругом — молчание: степь молчит, небо молчит. Молчит весь мир, затаился, смотрит, ждет, что станет делать этот беспомощный и одинокий старик. Может быть, сейчас, в такой тьме, в таком молчании и смерть подкрадется. И вдруг то, что было Сергеем Федорычем Авсеневым, или архиепископом Смарагдом, окажется холодным трупом старика с длинной седой бородой, с нелепо отвалившейся нижней челюстью, с мутными, полуоткрытыми глазами… Полуоткрытыми потому, что и закрыть-то их будет некому. Вернется Кублицкий, увидит, что Смарагд мертв и… да что там! Уж, конечно, не вздохнет, не заплачет, а верней всего выругается: «Вот черт бы его побрал! Возись теперь с ним…»
В эту страшную минуту вернулся Кублицкий.
— Самую малость не дотянули, — сказал он. — Еще бы метров триста и — пожалуйте: песок, отличная дорога. Попробуем еще разочек.
Он включил мотор. В ослепительном свете фар безбрежная, как море, морщилась под ветром серая вода. Белые пузыри редких дождевых капель вздувались на ней. Машину качнуло, яростно завертелись колеса, послышался водопадный шум взрываемой ими воды.
— Попытка с негодными средствами, — сказал Кублицкий. — Придется, видно, ночевать. Вам помочь, или сами устроитесь?
— Спасибо, голубчик, не беспокойтесь, — отозвался Смарагд. — Теперь и до рассвета каких-нибудь три часа осталось.
— Это верно, — согласился Кублицкий, — июльские ночи короткие.
Он скоро и очень ловко пристроился и, примащиваясь, все бормотал, приговаривал: «Вот так… вот хорошо, первый сорт… избаловались, — на войне-то, забыл, как бывало?»
— Вы ведь, я слышал, тоже фронтовой жизни хлебнули? — ласково спросил он вдруг Смарагда.
— Еще как! — засмеялся Смарагд. — До самого конца.
— А на каком фронте?
— На третьем Белорусском. У Черняховского.
— О! — обрадовался Кублицкий. — Значит, и под Кенигсбергом воевали?
— Воевал, — сказал Смарагд. — А вы — что, тоже на третьем были?
— Ну конечно! Я почему про Кенигсберг-то: чуть
