Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Смарагд перекрестился, провел ладонью по лицу. Был вечер, солнце ушло за придонские холмы. Несколько пучков оранжево-золотистых лучей вонзались в большое лиловое, с розовыми краями облако, и все это — лучи, облако, холмы — отразилось в спокойной воде. Где-то далеко за Доном, в степной стороне, глухо прогремел гром.
Машина стояла в очереди у перевоза. Впереди виднелись груженные белым камнем самосвалы и несколько телег. С тяжелой кожаной сумкой, пронзительно вереща звоночком, подъехала на велосипеде молоденькая почтальонша.
— Задремали? — не оборачиваясь, глядя на Смарагда в зеркальце, спросил Кублицкий. — Глядите, красота какая!
По крутой горе, прячась в густых садах, к Дону сбегали белые домики большого села. Широким зеркалом сверкала река. Медленно, точно нехотя, приближаясь, вдалеке чернел идущий с того берега паром.
— А я и не заметил, как мы с шоссе свернули, — смущенно улыбнулся Смарагд.
— Вижу — вы дремлете, — сказал Кублицкий, — так я поаккуратней старался.
— Теперь и до Зареченска недалеко? — спросил Смарагд.
— Да как будто бы. Сколько, друг, до Зареченска? — крикнул Кублицкий чернявому пареньку на самосвале.
— Двенадцать, — ответил чернявый и засмеялся. — На богомолье, что ли, поспешаете?
— А ты не скалься, — искоса бросив взгляд на Смарагда, сказал Кублицкий.
— Там нынче какого-то святого ожидают, — лукаво подмигнул паренек, — тебя, что ли?
— Дурак! — презрительно, сквозь зубы, сказал Кублицкий.
— Умный какой! — обиделся чернявый. — Залез, понимаешь, на «волгу» и воображает.
— Нет, верно, — сказал пожилой шофер с другого самосвала, — туда нынче народ со всей округи дуром прет, святого глядеть. Архирея, что ли, какого-то сулились привезть. На воротах в церкви насчет этого, сказывают, объявление даже висит.
— Заместо живца, значит, архирея приспособили! — засмеялся лежащий на телеге мужик.
«Боже мой! — поморщился Смарагд. — Вот гадость-то!»
— У зареченского попа ничего не сорвется, — продолжал пожилой шофер, — молодой, а деляга.
— Оборотист! — с каким-то даже восхищением сказал мужик на телеге. — Так и глядит, где бы сшибить. Из воды, сукин сын, навострился деньгу выколачивать!
— Это как же — из воды? — удивился чернявый, искоса поглядывая на хорошенькую почтальоншу. Прислонив велосипед к одному из самосвалов, она сняла косынку и поправляла волосы.
— А так. У нас тут по Заречью ключей этих, ну, родников, что ли, из-под земли бьет — числа нету. Вот он их и приспособил: как где новый ключик объявится — сейчас давай служить, акафисты разные и так и дале, вроде бы — святой источник. Народишко, какой потемней, к нему, понимаешь, чуть ли не в очередь за святой, значит, водицей-то!
— Ловко! — воскликнул чернявый.
— Еще как ловко-то. Вон завтрашний день мощи Фокины станут обносить, ну, я не я буду, ежели там чего не начудят…
— Это уж обязательно, — кивнул пожилой шофер.
Подошел паром, началась переправа. Медленно надвигался подернутый легкой вечерней синевой берег. На середине реки из воды выступал огромный лысый камень. За ним, частью скрытые водой, частью торчащие наружу, шли еще другие камни. Длинной, изломанной цепью тянулись они к берегу, выходили на сушу и, точно рассыпанные богатырской рукой, громоздились по прибрежным улицам села.
— Отец! — окликнул Кублицкий хмурого бородатого паромщика. — Это село — Казаки, что ли?
— Они, — равнодушно сказал паромщик.
— Теперь, стало быть, до Зареченска берегом держаться?
— Берегом. Да он — вон он, Зареченск-то. — Паромщик указал в сизоватую даль, где что-то смутно белело, что-то поблескивало. — Ихнюю колокольню за тридцать километров видно.
— А дорога ничего? — спросил Кублицкий.
— Ничего, машины ходят.
Вскоре «волга» стала обгонять небольшие группы пешеходов. Большей частью это были женщины. С котомками за спиной, с палками в руках, они шли неторопливым, размеренным шагом. Среди них были и дети.
В одном месте дорога раздваивалась: вдоль берега шла плохая, вся в рытвинах, со слабым следом проехавшей машины; столбовая же, хорошо накатанная, вся испещренная узорчатыми отпечатками шин, — сворачивала в сторону. Кублицкий остановил машину.
— Придется спросить, — сказал он.
— Так ведь паромщик сказал — берегом.
— Да что паромщик! Видите, как Дон виляет: два раза переправлялись. Эй, бабушка! — крикнул Кублицкий старухе в низко надвинутом на лоб черном платке, опасливо обходившей машину. — Какая дорога на Зареч…
— Не скажу! — дико вскрикнула старуха. Она, точно проклиная, подняла кверху обе руки. В одной была палка, в другой — узелок. — Не скажу! Ничего не знаю! Будьте вы прокляты и с автонобелями вашими!
Смарагд с удивлением глядел на нее. Черной дырой зиял проклинающий рот, дикая злоба горела в выцветших, слезящихся глазах. Подошли другие женщины. Они сказали, что ехать надо по столбам: так было ближе, — Дон уходил далеко в сторону.
— Экая дура! — засмеялся Кублицкий. — Расшумелась… Машина ей, видите ли, виновата! Ах, да и темнота же еще встречается!
«Волга» снова обгоняла богомольцев, их становилось все больше: они, видно, спешили попасть ко всенощной. Из-за холма неожиданно показался город. Внизу затаились сумерки, но золоченые главы собора ярко сверкали в последних лучах закатившегося солнца. Сквозь гул мотора слышался колокольный звон: благовестили ко всенощной. Смарагд снял шляпу и низко наклонил голову: он, видимо, молился.
Кублицкий включил фары, и машина пошла белыми лучами выхватывать из зареченского мрака то решетку палисадника с пестрыми мальвами, то дубовые, с высокими вереями, ворота, то покосившийся ларек со ржавой вывеской «Починка примусов». Затем, вырвавшись в степь, сразу поймала в ослепительную, движущуюся полосу света зазевавшегося зайчишку, и тот в смертельном ужасе, на потеху Кублицкому, мчался с километр, пока дорога не повернула в сторону. Два ярких глаза встречной автомашины глянули из-за перелеска, подмигнули. Кублицкий тоже мигнул. Перемигиваясь, машины разминулись. После этих перемигиваний ночь стала еще черней, тревожней. И вдруг первый гневный росчерк молнии сверкнул низко, по самому горизонту. И следом, как далекий пушечный выстрел, откликнулся гром. Прямо на путников шла задыхающаяся от ярости гроза. «Иду на вы! — рявкнула она. — Берегитесь, люди!»
— Вот это номерок! — спокойно сказал Кублицкий. — По такой дороге да хороший дождь… Гроб с музыкой!
— Да? — рассеянно откликнулся Смарагд. Он, собственно, мимо ушей пропустил замечание шофера: не до того ему было. Приближение грозы всегда наполняло его смятением и тревогой. Еще где-то тучи только собирались, еще и отдаленный гром не доносился, а он уже весь настораживался, ждал, замирая: вот-вот губительный огонь беспощадным, ослепительным столбом низринется на землю
