Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Не этого ли циника регент хочет пристроить на место Георгия Апеллесова?
Наконец машина вырвалась из-под красного глазка последнего светофора и, весело рявкнув на прощанье, помчалась по ровной серой ленте асфальтового шоссе. Справа и слева развернулись поля, перелески, далекие голубые горизонты. Полосатая колбаса аэродрома мелькнула над низким кустарником. Запачканное дымом небо города, мешаясь с обрывками уходящих туч, осталось позади. При въезде на шоссе над машиной с ликующим ревом пронесся пассажирский самолет. Уверенно набирая высоту, он вскоре исчез, растаял в небесной голубизне. Весело, точно кружась в быстром танце, по обеим сторонам дороги мелькали молодые березки. А ветер пел, пел, ветер дерзко врывался в опущенное окно и с этакой фамильярной лаской трогал бороду, волосы…
«Волга» стремительно, со свистом уносилась вперед, то сбегая под гору, то круто взмывая вверх. То и дело навстречу наплывали и с коротким «ух!» проносились машины. Старинная русская дорога шла до Москвы. Кого только она не видала! В петровские времена тянулись по ней мужицкие обозы с лесом, железом, холстиной, с харчами для строителей первых русских кораблей. Усатые драгуны на тяжелых битюгах скакали усмирять непокорную донскую вольницу. Сто с лишним лет спустя тут проезжали Пушкин, Лермонтов, Грибоедов… При дороге стояли бедные деревеньки, а вокруг них — степь да степь на сотни верст, тогда еще не вспаханная, ковыльная… И песни, протяжные песни стоном стонали на печальном, красноватом закате, когда багровая, точно замаранная кровью, из-за донских гор поднималась луна, а в глубокой синеве заречья одинокой звездочкой горел огонек чумацкого костра… И не по этой ли дороге, мимо этих убогих деревень верхом на пегой лошаденке езживал великий песенник русский Алексей Кольцов? И не эти ли долгие, задушевные песни-стоны, где только «ох», да «ой», да «ай» раздавались из самого сердца, не эти ли песни слушал он и заслушивался, и сам складывал свою… И, покидая ночлег, оставлял ее как память о себе, чтобы на потухающей зорьке, по-над Доном вскорости зазвучала новая, еще ни разу никем не слышанная песня…
Ах, дорога! Вот и Дон крутой излучиной подошел к самому шоссе; вот проплыла длинная кирпичная ограда; в шапках темной зелени — ржавая красная крыша большого дома; вот на самом краю старого сада — полуразвалившаяся круглая башня, а на зеленом выгоне — серый деревянный скелет когда-то, видно, построенной на потеху барину голландской мельницы. Остатки старинной усадьбы одного из екатерининских фаворитов. Вспомнились предания, одно темней другого, — об этой башне, об этих мельничных развалинах, о самом сиятельном владельце этой, некогда роскошной, усадьбы…
И вдруг навстречу, как праздничные флажки, яркие оранжевые майки колхозных велогонщиков, светлые развевающиеся волосы девушек, загорелые колени, ослепительный блеск никеля… На майках, синим по оранжевому, вышито слово «Россия» — название колхоза, на чьих землях была расположена старинная усадьба екатерининского вельможи, то уже завидневшееся из-за садов село, которому один из политических деятелей начала века предсказывал скорую и неминуемую гибель. Книга, написанная им, так и называлась: «Гибель села Столбища». «Войдите в любую избу, — писал этот деятель, — и вас сразу охватит тяжелое чувство безнадежности при виде той страшной нищеты, грязи и духовного убожества, в которых живет столбищенский крестьянин. Черные от многолетней копоти стены, кишащие тараканами полати, сырой, пропитанный нечистотами, земляной пол, на котором ползают рахитичные, болезненные дети. Попросите обитателей этого кошмарного жилища показать, что они едят — и вам подадут грязную глиняную чашку, наполненную водой с размоченными в ней корками черного хлеба. Спросите, кто из семьи грамотен — и вам ответят молчанием. Страшное село! Страшная судьба его обитателей!»
Разминувшись с колхозными велосипедистами, машина въехала в Столбище. Отчаянно сигналя, архиерейскую «волгу» обогнала светло-шоколадная «победа». Смарагд разглядел в ней двух молодых, пестро одетых женщин. Одна из них, с ярко выкрашенными волосами, с прической хвостом, игриво помахала ему рукой. Но Смарагд не заметил ее жеста: он с любопытством разглядывал траншейный экскаватор.
Весело громыхая, ковши вгрызались в землю и, наполненные желтоватым глинистым грунтом, ползли вверх, высыпали зачерпнутую землю на транспортер. За канавокопателем, вдоль по улице, тянулась ровная глубокая траншея. Все село было изрыто канавами, машине приходилось пробираться по самой кромке.
— Надоело, значит, из-под горы на себе воду таскать! — усмехнулся Кублицкий. — Водопровод в Столбище… Чудеса!
На широкой, поросшей муравой площади стоял памятник Ленину. Здесь был центр села, на домах красовались вывески: «Раймаг», «Чайная», «Магазин книготорга», «Почта».
Подъехав к чайной, Кублицкий остановил машину.
— Одну минуточку, — сказал он, — забегу водички хлебнуть, в горле пересохло… Может, и вам принести попить?
— Нет, спасибо, — сказал Смарагд, — идите, голубчик, пейте на здоровье. Только все эти морсы да фруктовые напитки, они, знаете ли… не боитесь?
— Да ну! — засмеялся Кублицкий. — У меня кишки луженые!
К чайной с грохотом подкатил автобус. В нем было полно народу. Смарагд узнал многих своих городских прихожан. «Наверно, на обнесенье едут», — подумал Смарагд. Черные от пыли пассажиры автобуса гурьбой пошли в чайную. Осталось несколько человек. Среди них Смарагд разглядел Палагеича. Он сидел рядом с женщиной в черном платье. Женщина держала на коленях толстенькую, курносую девчушку. На ней был красный, с белыми горошинами, сарафанчик. Палагеич протягивал девочке конфетку, а та застенчиво хихикала, не брала. «Бери, — сказала мать, — чего ты!» Палагеичева лысина сверкала на солнце, как зеркальный шар. Шлепая мокрыми губами, он тянулся к девочке, совал ей конфетку. Девочка взяла, сказала «спасибо», Палагеич погладил ее по голове.
— Ну и очередь! — сказал, подходя, Кублицкий. — Тут, оказывается, дождя и в помине не было, жара, всем пить хочется. Ничего, что задержался?
— Успеем, — сказал Смарагд.
— Многие в Зареченск едут, — садясь в машину, усмехнулся Кублицкий. — Слух прошел, что вы там служить будете.
Смарагд удивленно поднял брови. «Ну и Серафим!» — покачал он головой.
Снова дорога
До Зареченска еще было далеко. За Столбищем переправились через Дон. Плохонький деревянный мост, казалось, вот-вот рухнет под бешеным напором шумной с вертящимися солнечными кружочками воды. Возле черных, осклизлых свай она ревела, белые бурунчики вскипали то тут, то там. По обеим сторонам моста лепились рыболовы. Туго натянутые лесы звенели, как струны.
— Горюшко, а не мост, — вздохнул Кублицкий. — Ну, ничего, к Октябрьским по новому поедем.
Новый большой мост возводили метрах в двухстах от старого. Высокий, огромный и, несмотря
