Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— И впредь буду бить картежников!
В другой раз случилось Никите подглядеть в алтаре семинарской церкви, как молодой франтоватый священник перед выходом на амвон смотрелся в маленькое карманное зеркальце и прихорашивался. Ни слова не говоря, Никита вырвал из рук франта зеркальце и так треснул его о каменный пол, что только брызги полетели.
Или среди службы, расталкивая молящихся, он подходил к какой-нибудь легкомысленно одетой женщине и, взяв ее, оторопевшую, за руку, выводил из церкви. Такая же участь постигала женщин с накрашенными губами.
И все это делалось им так стремительно и с таким безумным выражением бешенства на лице, что никто его и не пытался остановить. Правда, один раз, когда он этак изгонял из храма какую-то пестро и слишком откровенно наряженную и накрашенную особу, та размахнулась и залепила ему пощечину. И получился непристойный шум. Дама, с которой так неосторожно расправился Никита, была известная всему городу Инна Яковлевна. Все знали, что она любовница архиерея, один Никита ничего не знал.
Следствием этого случая было то, что Никита, только что отлично окончивший семинарию, не остался, как это предполагалось, служить в городе, а был отправлен в небольшое, глухое и малодоходное село Гваздовку.
Для того чтобы быть посвященным в сан, окончившим курс семинаристам надлежало жениться. И все это делали легко, мало задумываясь, потому что у каждого была на примете девушка и вопрос о женитьбе каждым предрешался загодя.
С Никитой дело обстояло иначе. Он растерялся. У него не только никого не оказалось на примете, но и просто знакомых девушек не было. Тогда его товарищи под видом участия в нем и помощи, а на самом деле себе на потеху, стали знакомить Никиту с такими шлюхами, что даже он, совсем не разбиравшийся в женщинах, сразу понял, что над ним смеются, и смеются непристойно. И он совсем отошел от товарищей.
Никита всегда любил одиночество и даже стремился к нему. Он часто уходил за город и целыми днями гулял там по высохшей, нечистой земле, среди голых пустырей и свалочных куч. Бог весть почему он никогда не ходил к морю, а любил именно эти печальные и загрязненные места. Выбрав какой-нибудь особенно уединенный уголок, — обязательно яму, — он ложился на спину и, закинув под голову руки, остановившимися глазами глядел на небо. И не было в нем при этом ни восторга, ни печали, ничего. Он просто глядел, как над ним проплывало облако, как то появлялась, то исчезала серебряная точка летящего самолета, как, наклонившись над краем ямы, трепещет под ветром корявый куст пыльного татарника. И он ни о чем не думал, — ни о боге, ни о людях, ни о себе, а только равнодушно отмечал глазами, что облако развеялось на четыре клока, самолет улетел, а татарник все гнется, все гнется под ветром…
В одну из таких прогулок Никита неожиданно встретился с Христей. Он сперва не узнал ее: она еще больше похудела и оборвалась. Неровный ржавый румянец горел на ее щеках. Она сидела на корточках возле огромной кучи шлака и, ковыряя палочкой, выбирала крошечные кусочки угля. Никита окликнул ее, поздоровался и помог выбирать уголь.
— Ну, как ты? — спросил Никита.
— Ничего, — сказала Христя. — Отец вот только помер.
И она рассказала, как, пьяный, он кинулся в лестничный пролет и расшибся насмерть.
Когда ведро наполнилось углем доверху, Христя сказала:
— Ну, я пойду.
— Давай помогу, — предложил Никита и взял тяжелое ведро.
Они пошли рядом и оба молчали. Наконец Никита сказал:
— Христя, слушай, тебя мне сам бог послал… Ты пойдешь за меня?
Христя удивленно глянула на него. Он отвернулся, нахмурился. И, стараясь не встречаться с Христей взглядом, откровенно рассказал, зачем ему нужно жениться.
— А ты меня будешь жалеть? — тихо спросила Христя.
— Буду, — сказал Никита. — Ты только пойди.
«Что же это теперь со мной будет? — думала Христя, придя домой в пустую, темную, неуютную комнату. — Как это мы жить будем?» И она поплакала немножко, вспомнив всю свою коротенькую и бесприютную жизнь, — вечно пьяного отца, побои, одиночество. И, наплакавшись, решила: да авось не хуже будет.
Так сидела она, заплаканная, не утирая слез, когда забежала к ней соседка, подружка ее, Зоечка. В ремесленном бушлатике, в забрызганных известкой зеленых лыжных шароварах, вся кругленькая, краснощекая, она всегда сразу наполняла комнату шумом и смехом. Вечно у нее были какие-то планы, вечно она затевала что-то, на месте посидеть спокойно не могла. Она все подбивала Христю идти к ним на стройку, золотые горы сулила ей. Христя колебалась. «Куда, — говорила она, — мне с моим здоровьишком!» — «Дура, дура! — кипятилась Зоечка. — Я из-за тебя с прорабом нынче полаялась, до самого начальника дошла, а ты… Ну и черт с тобой, фрау-мадам блаженная! И сиди тут в своей дыре, зарастай грибами!»
Хлопнув дверью, она уходила, а назавтра все начиналось снова. Зоечка со своим характером не могла так легко отступиться.
Увидев заплаканную Христю, она страшно переполошилась.
— Что это ты, фрау-мадам, — закричала она, поворачивая к свету заплаканное Христино лицо, — не то ревела?
Христя сказала, что выходит замуж за Никиту. Зоечка ахнула и села на пол.
— Ох! — сказала она. — Держите меня!
— Да что ж, Зоечка, — вздохнула Христя, — все равно… Сама знаешь, не живу — небо копчу. А он — смирный, хороший.
— Вот тебе — все «постой да постой»! — сердито сказала Зоечка. — Дождалась, фрау-мадам! С голодухи, конечно, и за черта выйдешь… Ну, я бы ни в жисть не пошла за попа… Пускай бы с голоду сдохла!
Через неделю Никита и Христя перевенчались. Дожидаясь назначения, Никита стал жить у Христи в той самой маленькой слесаревой комнатке, где умерла Гликерия Ивановна. Они с Христей даже спали на той самой кровати.
Никита уже был посвящен в дьяконы и готовился стать священником, когда из Красного Креста неожиданно пришло уведомление о том, что гражданин Авсенев Сергей Федорыч жив и прописан в городе Энске, в домах, принадлежащих энскому мужскому монастырю.
К удивлению Христи, Никита равнодушно
