Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

Однажды, гуляя по городу, они зашли в городской сад. Многолюдство несколько испугало Никиту, он нахмурился и взял тетю Лушу за руку. Но когда вдруг на танцевальной площадке грянул духовой оркестр, он вздрогнул, прижался к Гликерии Ивановне и молча потянул ее к выходу.

Зато кино ему очень понравилось. Да и сама Гликерия Ивановна помаленьку пристрастилась к этому зрелищу; глядя на экран, она все переживала и даже вскрикивала временами: «Ах, да куда ж он идет на свою погибель!» или «Ну, злодей, вот злодей, ох, батюшки мои!»

Однажды, уходя на работу, она сказала Никите:

— Приходи, слышь, голубенок, вечерком в Вольницу, кино поглядим.

В этот вечер Показывали новую картину о войне. Никита, как обычно, сидел, привалясь плечом к тете Луше. Что-то не захватывала его картина. Разве вот только музыка… Быстрые женские руки стремительно проносились по клавиатуре и напоминали… вот именно, напоминали о чем-то давно минувшем, давно забытом, но таком дорогом, что даже слезы навернулись на глаза.

— Тетя Луша, — Никита толкнул Гликерию Ивановну, — это — что? Это — музыка? Да?

— Музыка, деточка, музыка, — шепотом ответила ему Гликерия Ивановна.

Но руки уже исчезли с экрана, теперь там по полю бежали испуганные люди. Зарево пожара полыхало в полнеба. И вдруг раздался злобный рев… И страшная черная птица мелькнула в облаках и, распластав крылья, ринулась вниз. Черные кресты с желтой каемкой сверкнули перед глазами Никиты. И в ту же секунду все вздрогнуло в зале, показалось, что стены рухнули… А на экране черным столбом взвилась земля. Закрыв руками голову, Никита закричал:

— Ложись! — и забился в громком, захлебывающемся плаче.

В этот вечер он вспомнил свое имя, и кто его отец, и что он делает. А мать никак не мог вспомнить.

Как на фотобумаге, опущенной в раствор проявителя, постепенно вырисовывается изображение, так и в Никитиной памяти не сразу восстанавливалась картина его прошлой жизни. И как на бумаге, в руках неопытного фотографа, получается бледный, неровный по силе света и тени отпечаток, так и в Никитином сознании оставалось еще довольно много «непропечатанных» мест.

Так, например, звуки рояля связывались у него с воспоминанием о матери, но ее самое, ее лицо, голос — он так и не вспомнил.

Не вдруг он стал читать и писать. Впрочем, чтение у него пошло сравнительно легко, а вот с письмом было хуже. Перед ним лежала тетрадь, он вертел в руках карандаш и, морща лоб и напрягаясь, хотел написать свое имя и — не мог. Он начинал водить карандашом по бумаге, но у него получалась какая-то, похожая на кардиограмму, кривая, ничего общего не имеющая с начертанием букв. Обычно он пробовал писать карандашом: ни пера, ни чернил в хозяйстве Гликерии Ивановны не водилось. Но вот она однажды принесла пузыречек чернил, ручку с пером и, положив все это перед Никитой, сказала:

— А ну-ка, голубенок, попробуй перышком!

И Никита, обмакнув перо в чернила, правда, не очень уверенно и каким-то дрожащим, старческим почерком вывел два слова: «Никита Авсенев».

Итак, все приходило в норму и надо было подумывать о том, что же делать дальше. Две задачи предстояло решить Никите: как разыскать отца и кем ему быть. Гликерия Ивановна не раз всплакнула, предвидя разлуку с Никитой. Она очень привязалась к нему, и привязанность ее, как у всех одиноких людей, была сильна и глубока.

— Милый ты мой страдалец! — утирая слезы, сказала она Никите. — Вот теперь папашу найдешь, бросишь тетку Лушу… Как я, горемычная, буду без тебя?

Никита поглядел на нее исподлобья, промолчал. Ему было трудно разобраться во всех этих житейских делах.

— Ну, бог милостив, — вздохнула Гликерия Ивановна, — может, еще все обойдется…

По совету главврача она написала письмо в Красный Крест. Но прошел месяц, другой, а ответа не приходило. По-прежнему тихонько жили они с Никитой, и она ходила в больницу, а он все лето пас козу. Память его окрепла настолько, что он без труда восстановил пройденное в школе и осенью пошел в седьмой класс. Было решено, что, окончив семилетку, он поступит учиться, но куда — этого ни тетя Луша, ни Никита еще и сами не знали. Учиться, да и все тут, — слава богу, и техникумы разные есть, да вон и технические училища пооткрывали… Куда-нибудь да поступит.

Как и прежде, они часто ходили в церковь, и Никита, очень хорошо знавший службу, становился теперь на левый клирос и дребезжащим тенорком подтягивал дьячку. И Гликерия Ивановна радовалась, глядя на его усердие. А оно действительно было велико. Так велико, что вопрос о будущем решился вдруг сразу и накрепко.

Как-то раз великим постом Никита и тетя Луша возвращалась от всенощной. Была ранняя весна, веселые ручьи бежали с крутых гор. Холодным, влажным ветром тянуло с реки: начиналась подвижка льда. В густой черноте весенней ночи люди шли с зажженными свечами. Надо было уберечь свечу от ветра и принести ее, горящую, домой. У тети Луши свеча потухла, и она жалобно сказала:

— За грехи мои, значит, не сподобил господь…

А Никита донес свою свечку до дому и, как это делается по обычаю, накоптил ее пламенем на притолоке двери крестик. И когда они вошли в дом, он обнял Гликерию Ивановну и сказал:

— Знаешь, тетя Луша, я буду учиться на священника.

Семена, зароненные Сергеем Федорычем в душу сына, дали богатые всходы.

Боже мой, как обрадовалась Гликерия Ивановна, услышав решение Никиты поступить в семинарию! Она и это по-своему поняла, как некую священную миссию, выпавшую на ее долю. Не подозревая, сколько тут потрудился Сергей Федорыч, она верила в то, что это сам бог определил Никите высокий путь священнослужителя. И она была горда своей миссией, и заранее решила ни перед чем не останавливаться и претерпеть все, лишь бы Никита окончил семинарию и стал священником.

И вот летом 1947 года она увольняется из больницы, продает свой домик, усадьбу, весь домашний скарб и налегке едет с Никитой в один из южных приморских городов, в котором, несмотря на обилие промышленных предприятий, вузов и театров, недавно была открыта духовная семинария. Этот город выбирается потому, что в нем живет старинная подруга тети Луши — Капочка.

Гликерия Ивановна по простоте своей думала, что ни люди, ни их взаимоотношения не меняются с годами, что юношеской дружбе износу нет. Как же она ошиблась! Капочка показала ей, что делает с людьми безжалостное время. Тридцать лет тому назад Капочка была веселой и добродушной