Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Люк в том вагоне был крест-накрест заколочен досками. В темноте сквозь них виднелись бледные, серые лица. Никита догадался, что это пленные. Видно было, что их много в вагоне, всем им хотелось поглядеть, и они напирали друг на друга.
Возле самого люка был немец с длинным лошадиным лицом, в очках. Это он звал Никиту. Никита нахмурился и подался назад.
— Er fürchtet sich vor dir, — сказал очкастому другой, — du könntest ihn etwa auffressen[1].
— Er ist dem meinen sehr ähnlich, — вздохнул очкастый, — ebenso ein Tierchen![2]
На этой станции стояли очень долго: впереди чинили поврежденный путь. И вот, уже близко к вечеру, вдруг точно ножом по живому телу полоснуло, завыла сирена. Тревожно взревели паровозные гудки. Кто-то быстро пробежал вдоль поезда, крича: «Все из вагонов! Все из вагонов!» И началось то, на что и глядеть-то было страшно, а самому участвовать — и подавно. Давя друг друга, люди кинулись в двери. «Откатывай другую!» — закричал Абрам Львович, но его никто не слушал, а сам он был слабоват: тугая дверь не подавалась.
Никита не понял, как все это произошло. Он с матерью просто вывалился из вагона на чьи-то спины. Потом они бежали куда-то, подлезали под вагоны, и Никита больно ушиб об рельсы коленку. «Скорее! Скорее!» — торопил Абрам Львович. Паровозы гудели реже, сирена вовсе умолкла. Зато все небо наполнилось злобным ревом. Никита мельком глянул вверх. Ему показалось, что что-то огромное нависло над ними. Он ясно различил черный, с желтой каемкой крест. «Ложись!» — не крикнула, а прошептала мать, и с неожиданной силой повалила Никиту на землю. Падая, он разглядел пыльный лопух и комки конского навоза. Последнее, что сверкнуло в его сознании, был дикий, отчаянный вопль матери, и в то же мгновение померк свет.
И началась новая жизнь Никиты.
Отброшенный взрывной волной Абрам Львович скоро очнулся. С трудом поднялся он на ноги, огляделся, одними губами сказал: «О бог мой!» — и, застонав, закрыл руками лицо. Сонечка лежала неподвижно, уткнувшись головой в пыльные лопухи. На затылке ее, оплывая на воротник блузки, бугрилась темно-красная нашлепка. Весь залитый кровью, Никита скорчился возле матери, как-то боком, неестественно подогнув под грудь голову и вывернув в локте правую руку.
Стоны и крики раздавались вокруг. Пригибаясь к земле, бежали обезумевшие от страха люди. Абраму Львовичу стало нехорошо, его вырвало. Обессиленный, он опустился на пыльную дорогу и, привалившись к вывернутому телеграфному столбу, замер. Он сидел, точно в столбняке, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Он видел, как санитары подошли к Сонечке и Никите и один нагнулся над ними. «Оба?» — спросил другой. «Сам, что ли, не видишь? — ворчливо сказал санитар. — Берись!» И они на одни носилки навалили Сонечку с Никитой и понесли.
Поезд, в котором ехали беженцы, оказался невредимым. Кое-как добравшись до своего вагона, Абрам Львович поехал дальше, а когда приехал на место, сразу же известил Сергея Федорыча о постигшем его несчастии. И все было им правильно описано.
Но откуда он мог знать, что Никита остался жив? Да ведь и сами санитары думали, что он убит. Они уверенно несли оба тела — матери и сына — к яме, в которую закапывали убитых. Однако врач, свидетельствовавший всех приносимых к яме, нашел в Никите признаки жизни. Больше того, Никита даже ранен не был, на нем не оказалось, не считая кровоподтека на колене от удара об рельсу, ни единой царапины. Кровь, так обильно забрызгавшая Никиту, была кровью его матери.
Всего этого Абрам Львович не знал и, сам того не ведая, обманул Сергея Федорыча. И тот долгое, очень долгое время считал своего сына погибшим.
Никита же не мог известить о себе отца потому, что в результате контузии лишился памяти и целых три года решительно не знал, не только кто его отец, но и как его самого-то зовут.
Положение Никиты, когда его выписывали из больницы, было ужасным.
В самом деле, лишенный памяти, с дурной и невнятной речью, он выглядел идиотом. Его медвежьи глазки спрятались еще глубже, лоб постоянно морщился, на лице застыла какая-то напряженная гримаса не то боли, не то смеха. Он плохо разбирался в окружающем, жил как бы на ощупь и, конечно, не отдавал себе ясного отчета о своем положении.
И тут случилось то, что, на первый взгляд, казалось Никитиным счастьем, а на самом деле предопределило его скорбный жизненный путь.
Служила в больнице сиделка. Ее звали Гликерией Ивановной или тетей Лушей. Это была уже довольно пожилая незамужняя женщина, отличавшаяся кротким нравом и какой-то изумительной неутомимостью. Ей нипочем было отдежурить подряд три смены, и, не сомкнув глаз ночью, она ухитрялась оставаться такой же бодрой и приветливой — всех утешала, всех приголубливала, для каждого находила ласковое слово. Несмотря на свою хромоту (у нее одна нога была короче другой), она с необычайной легкостью носилась по палатам, умея чуть ли не одновременно появляться в нескольких местах сразу.
Когда Никите пришла пора выписываться из больницы, Гликерия Ивановна попросила начальство, чтобы его не определяли в детдом, а отдали бы ей. Просьбу ее, разумеется, уважили, и осенью сорок второго года Никита поселился в крошечном ветхом домике тети Луши. Дом стоял на самом краю города. За разгороженным садом шел крутой спуск к маленькой, быстрой речке Сороке, а дальше были луга и длинная цепь холмов, на которых желтел чахлый лесок.
Гликерия Ивановна жила более чем скромно. Заработок сиделки был невелик, и если она, прежде живя одиноко, часто испытывала кое-какие материальные затруднения, то теперь, когда у нее появился Никита, затруднения эти стали гораздо ощутительнее. В самом деле, мальчику требовались питание и одежда, а на рынке была дороговизна, «ни к чему не приступишься», как говаривала тетя Луша. И она, в свободное от дежурства время, стала делать бумажные цветы, которые охотно покупали приезжавшие на базар колхозницы. Долгими зимними вечерами забирались они с Никитой на печку и там при тусклом свете масляного каганца тетя Луша мастерила роскошные астры и хризантемы, а Никита, молча, но очень пристально, присматривался к ее рукоделью. Он все больше молчал, морщил лоб. За ветхими стенами дома ревела метель, ветер, как живое, но таинственное существо, то царапался в дверь, то тяжко вздыхал в печной трубе, то нахально стучался в заросшее пушистым инеем окно.
Никите делалось страшно, он прижимался к Гликерии Ивановне, и та крестила
