Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Встреча старых подруг не была особенно сердечной. Капочка-Гитлер сразу разглядела, что поживиться от приезжих нечем, да еще, пожалуй, по скудости своей, они, чего доброго, и на шею ей сядут. Поэтому она напрямик заявила тете Луше, что поместить ее у себя она не может — некуда, что домишко хоть и собственный, да забит жильцами.
— Так что не прогневайся, — сказала Капочка, — чайку, изволь, сейчас приготовлю, попьете с дорожки… Ну, конечно, переночуйте с молодым человеком, а завтра — уж не взыщите… да у нас и с пропиской. — гроб!
Таким вот образом и очутилась Гликерия Ивановна с Никитой почти что на улице. Снять комнату ей оказалось не по карману: город был избалован курортниками, за комнаты ломили втридорога. Пришлось приютиться в углу у старика-слесаря, который содержал крохотную мастерскую и днем чинил примусы, а вечером, безобразно напиваясь, матерился и лупил ремнем свою пятнадцатилетнюю дочку Христю.
Вот где пришлось хлебнуть горя бедной Гликерии Ивановне! Правда, Никита был зачислен в семинарию, хорошо учился и безбедно жил в семинарском пансионе, но каково было тете Луше! Те скудные деньги, что выручила она от продажи домика, скоро пришли к концу, а устроиться на работу было не так-то просто: здоровье ее вдруг пошатнулось, она стала часто жаловаться на боль в животе. Боль эта все увеличивалась, и наконец Гликерия Ивановна слегла. Христя вызвала врача. Тот прощупал тети Лушин живот, расспросил, что и как, прописал какую-то микстуру и на вопрос Гликерии Ивановны — не смерть ли это? — весело рассмеялся: «Ну, все бы такие умирали!»
А Христе, уже уходя со двора, сказал:
— Вы, конечно, не говорите бабушке, но положение безнадежное. У нее — рак.
Христя заплакала. Ей жалко было «бабушку». Она от нее только ласку-то и видела.
Страшно умирала Гликерия Ивановна. Последнюю неделю она лежала без сознания. Изредка приходя в себя, мутным взором обводила она вокруг, шевелила посиневшими, искусанными губами, вероятно ища Никиту, желая спросить о нем. Ее часто рвало, живот распух, вздулся горой. Минуты сознания обрывались сдавленным стоном, боль накатывала волной, и бедная тетя Луша снова впадала в беспамятство.
Каждый вечер приходил Никита. Безмолвно садился он на колченогий стул возле кровати и пристально глядел на свою вторую мать. Гликерия Ивановна открывала глаза, но, видимо, не узнавала Никиту.
Однажды он стал на колени и, упершись сердитым взглядом в маленький, висевший на кроватной спинке, образок, начал молиться. Он не шептал молитв, нет, он только крестился и клал земные поклоны. Припав лбом к грязному, заплеванному полу, он долго не поднимался. Пьяный старик-хозяин ввалился в комнату. Ему нипочем было, что тут умирает человек, он по-прежнему сквернословил и скандалил с дочерью. Однако, увидев распростертого на полу Никиту, он умолк и вышел из комнаты. Забившись в угол, Христя с испугом и жалостью наблюдала за Никитой: она никогда не видела, чтобы человек так молился.
В комнате стояла нехорошая тишина. Точно подчеркивая ее, откуда-то, как из-под земли, доносилась дрянная граммофонная песенка:
Купите бублички
За ваши рублички…
И вдруг в тишине этой скрипнула кровать… нет, не кровать… это в горле у тети Луши что-то заклокотало. Красноватая слюна показалась в углу рта. Никита кинулся к Гликерии Ивановне. «Что? Что? — громко зашептал он. — Что, тетя Луша?» Он взял ее за руку — рука была холодна и тверда. Никита в ужасе отшатнулся. Тети Лушина рука, скользнув по одеялу, безжизненно, как деревянная, упала, стукнулась об пол. Пятясь спиной, Никита пошел от кровати, загремел опрокинутым стулом и так, ничего не видя и не слыша, точно во сне, пятился и пятился, пока чьи-то руки не обхватили его. Он вскрикнул и обернулся: это была Христя. Она плакала, не утирая слез.
— Бабушка померла, — всхлипывая, сказала Христя.
И, услышав ее голос, Никита вышел из оцепенения и тоже заплакал.
Так и стояли они, прижавшись друг к другу и плача.
В комнату вошел старик.
— Вот так номер! — ошалело поглядев на умершую, сказал он. — Спеклась, значит, старушка…
И, подняв опрокинутый стул, уселся на него посреди комнаты.
Никита был некрасив и неловок, его одежда — бедна и неопрятна. Вечно спутанные, падающие на низкий лоб волосы, клочковатая поросль на подбородке, засаленный, протершийся на локтях пиджачок и грязные солдатские брюки, небрежно заправленные в стоптанные сапоги, — все это очень невыгодно выделяло его из среды товарищей. Те большей частью были хорошо одеты, тайком бегали на танцы и там заводили знакомства с городскими девушками. Товарищи сторонились Никиты и не звали его с собой, да он и не стремился принять участие в их похождениях. Он, наверно, даже и не представлял себе, что они делают за стенами семинарии. И он не знал женщин.
Оставшись совершенно одиноким, Никита весь ушел в учение и так преуспел в этом, что стал как бы семинарским светилом.
И отец-ректор, и все преподаватели ставили его в пример другим семинаристам как по блестящему усвоению богословских наук, так и по строгой и даже аскетической жизни. Семинарских отцов, правда, несколько озадачила Никитина нетерпимость в отношении к кое-каким проступкам его товарищей. «Прощать, по-христиански прощать надо! — говаривал отец ректор, гладкий, красивый, имевший много поклонниц, монах. — Христос, вспомните Авсенев, Христос прощать велел…»
Но Никита ничего и никому не прощал. Хилый и слабосильный, минутами он приходил в такое исступленное бешенство, что его даже побаивались. Он чувствовал себя временами как бы мечом карающим и действительно был страшен.
Так однажды, бродя по семинарскому саду, он нечаянно наткнулся на троих играющих в очко семинаристов. Он обрушился на них, как божия гроза. Кинувшись из-за деревьев, повалил игроков и стал избивать их, а те, охваченные ужасом,
