Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Городок Энск был маленький, весь в садах. Никита думал увидеть белую каменную монастырскую ограду с башнями, золотые купола соборов, спрятавшиеся в зелени палисадников, кельи… Но ничего этого не было. За серым дощатым забором виднелись пять-шесть скучных двухэтажных, грязно-кирпичных домов. Правда, на крыше одного из них торчала деревянная вышка с крестом, а у ворот, под иконой, сидел старичок в полинявшей скуфейке и торговал образками и крестиками. Это и был энский монастырь.
Никиту и Христю провели в игумновы покои. На лестнице, по которой они поднимались во второй этаж грязного, некрасивого дома, почему-то пахло рогожами.
Смарагд не вышел, а выбежал навстречу сыну и, громко, точно лая, зарыдав, прижал его к своей груди. И Никита удивился, что он не чувствует не только радости от свидания с отцом, но даже ничуть и не взволнован. И еще ему было неловко, потому что высокий Смарагд крепко прижал его голову к холодному нагрудному кресту и крест этот больно вдавился в Никитину щеку.
А Христя стояла и плакала.
Дорога
В шестнадцать ноль-ноль исполнительный Кублицкий подал машину к крыльцу преосвященного.
Утром над городом прошла гроза, до самого обеда моросил ровный дождь, и лишь к трем часам дня посветлело, Показалось голубое небо, рассеялись тучи. Весело глянуло солнце, засверкало в крупных каплях воды на листьях деревьев, на траве, отразилось сразу во всех лужах, в окнах Смарагдова домика. Оно точно впервые шло по небу: так ярок и щедр был поток его света. И в этом потоке серебряный олень на радиаторе «волги», казалось, вот-вот, накаленный добела, расплавится.
Во дворе был мир. Отец Никанор кормил голубей. Свистя фиолетовыми крыльями, слетались они к ногам старика. Из бездонных карманов подрясника горстью черпал ои перемешанное с табачными и хлебными крошками пшено, жестом сеятеля кидал наземь, рычащим басом разговаривал с голубями.
— Давай, давай, дармоеды… Ах, ты ж, греховодник! — Никанор замахнулся на зобастого, с зеленым отливом голубя. — Что за нахал такой! Все бы тебе одному захапать, шут ты этакой! Скажи — житуха! — обратился он к Кублицкому. — А отчего такое? Чем, допустим, воробей хуже? Ничем. А, между прочим, на своих харчах живет… Ну-ка, брат, скажи, почему голубю такая льгота вышла?
— Эмблема мира, — пожал плечами Кублицкий.
— Енблема! — Никанор вывернул карман и высыпал последние крошки. — Сам ты енблема! — насмешливо сказал он. — Дух свят во образе голубинем… Енблему еще какую-то выдумали, прости господи!
Никанор плюнул и ушел в сарай. Кублицкий поглядел на часы: половина пятого. Преосвященный почему-то запаздывал. Кублицкий приловчился так, чтобы солнце не било в глаза, раскрыл учебник химии и забормотал:
— Хлор… от греческого слова хлорос — зеленый… газ желтовато-зеленого цвета… с резким запахом…
Хотя ему уже было за тридцать, он упорно готовился в Политехнический. Он, собственно, для этого и сменил службу: тут было много свободного времени. А то стал бы он связываться с архиереем! Как-никак, до Смарагда он возил собкора ТАСС!
Наконец в пять часов на веранде послышались голоса. В двери показался Смарагд. Одетый в черное пальто, в в черной фетровой шляпе, с тростью и небольшим чемоданом в руках, он был похож на известного географа академика Шмидта. Чтобы не выделяться среди других, ему всегда приходилось надевать в дорогу гражданское платье: Смарагд не любил, когда на него глазели.
Следом за ним шел пухлый, рыжий монах. Это был викарий Никодим. В отсутствие Смарагда он ведал делами епархии. На сытом, сонном лице Никодима была озабоченность.
— Главное, разберитесь, нет ли тут дрянной сплетни, — говорил на ходу Смарагд, — не рубите сплеча…
— Помилуйте, владыко, какая сплетня! — Никодим растопырил короткие ручки. — Трое свидетелей… В редакцию письмо послали…
— При чем тут редакция?
— Да вот подите же! Тиснут фельетончик — всему городу станет известно.
Смарагд нахмурился.
— Ну, что ж, если это правда, пусть все знают.
— Помилуйте, владыко! При нынешнем неверии — это… это…
Никодим не находил слов.
Из сарая вышел Никанор и распахнул ворота.
— При нынешнем неверии, — резко сказал Смарагд, — надо самим стараться быть чистыми! А мы… Извините, запоздал, — садясь в машину, обратился он к Кублицкому.
— Ничего, — улыбнулся Кублицкий, — я даром время не теряю!
Он включил мотор.
— Счастливого пути, владыко! — гаркнул Никанор.
— Оставайтесь с богом! — Смарагд перекрестился, и машина, сигналя, выехала со двора.
На лавочке возле ворот сидел пожилой, черный с проседью, священник. При виде архиерейской машины он вскочил, поклонился, из-под густых, косматых броней настороженно глянул на Смарагда. Это был Георгий Апеллесов, герой той скверной истории, о которой только что шла речь.
И, пока останавливались перед светофорами, пока машина выбиралась из города, Смарагд все думал об этой истории.
Апеллесов был вдовец. Про него говорили, что он живет со своею свояченицей. Ну мало ли чего, не говорят! Конечно, плохо, но эти домашние, постельные апеллесовские делишки едва ли кого трогали: «Не монах, не свят-человек!»
Но вот перед троицыным днем в той церкви, где служил Апеллесов, две прихожанки мыли полы. И отец Георгий в церковной сторожке согрешил с одной из них. И нашлись трое верующих, которые утверждали, будто бы видели это. Темная, очень темная и грязная история! Даже если бы в сторожке ничего не случилось, все равно плохо. Одно уже то, что говорят, что смеются, что, может быть, выдуманная, дрянная история обрастает изо дня в день выдуманными же гадкими подробностями, уже одно это кладет тень на всех служителей церкви, отвращает от нее, заставляет сомневаться…
Вот он давеча сказал: пусть все знают. Сгоряча сказал. Наготу все-таки прикрывать надо. Обязательно. Ной лежал голый, и старшие сыновья прикрыли его, а Хам посмеялся над пьяным стариком… Но, может быть, ничего не было? Что-то очень уж много свидетелей, точно сговорились. Что они — следили, что ли, за Апеллесовым? Ох, как в этом деле разобраться надо! И главное, что среди этих троих — церковный регент, к которому свояк приехал из деревни…
Смарагда передернуло. Этот регентов свояк, молодой священник, неприятный, с откровенными устремлениями к стяжательству, недавно приходил к Смарагду, просил о местечке в городе. «Знаете, владыко, — почему-то все время пожимая плечами, говорил он, — пятый год после семинарии мотаюсь по таким приходам, что вы и представить себе не можете! То сектантов полно в округе, то колхозишки какие-то отстающие… И такие все, знаете, медвежьи углы — ужас! А у меня жена больная,
