Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
На левом фланге расчет Бычкова. В паре с ним Бурочкин. «2—Б—2» — прозвал их Юрский, как цирковых артистов. Солдаты потрясены — погибли дети! Впервые ощутили пиротехники ту страшную силу, которая спрятана в начиненных взрывчаткой мощных снарядах. До сих пор найденные боеприпасы представлялись простыми «железками», не верилось, что они могут убить людей…
— Мы должны отомстить, — бормотал Бычков. Бурочкин кивал, соглашаясь, хотя практически мстить было некому; те, кто оставил снаряды в лесу, давно полегли на бескрайних русских полях, в лесах, степях, уничтожены в Сталинграде, Курске, а может быть, и в Берлине. Даже если уцелели, до них не добраться. Но мстить надо. Не абстрактному гитлеровцу — войне. Найти боеприпасы, обезвредить, уничтожить. Раз и навсегда очистить всю страну, всю планету…
Бурочкин сжимает тяжелый щуп. Бычков медленно продвигается вперед, останавливается, прислушивается. Наушники молчат. Пять, десять, тридцать метров… Чуткий прибор не сигналит, не поднимает тревогу, не предупреждает об опасности. Бычков шагает автоматически, Бурочкин идет словно по раскаленной плите. Вдруг миноискатель поврежден? В таком случае, возможно, они идут по минам, ежесекундно подвергаются смертельной опасности. Сто метров, двести — сигнала нет. Доложить командиру? А если миноискатель в исправности? Значит, пиротехник струсил! Докладывать нельзя. Жаль, не выпало работать с Коркиным, Михаил осторожнее, рассудительнее, торопиться не станет.
То же думает Коркин о Бурочкине. Он идет с миноискателем, Тимашук со щупом. Страшно, но идти нужно, и солдаты идут. Пересохло во рту, жарко. Тимашук шагает легко, сухие ветви под сапогами не хрустнут, умеет ходить по лесу, горожанину так не пройти. У Коркина смуглая кожа обтянула острые скулы, горбинка хрящеватого носа побелела, уши горят рубинами, нервы напряжены. Тимашук спокоен, даже как будто весел. Э, да он отключился, девчонку свою вспомнил. В такой момент!
Но Коркин ошибся. Тимашук не думает о Наташе, мысли текут в ином направлении — найти, найти любой ценой! Матери погибших глаза выплакали, и другие поплачут, если не раскопать фашистскую дрянь. Надо найти, надо шагать, без устали прокалывать грунт щупом, работать без отдыха, пищи — доискаться. Тревожные мысли Тимашук отгоняет: зачем мозги туманить? Работать, работать! Так бывало и в колонии: вкалывали на трассе газопровода, тянули нитку стальных труб. Оглушенный, раздавленный несчастьем, заключенный молча кричал: работай! Работай! Трудом подавляй тоску, жалость к себе. Не это ли выручило в колонии?
— Есть что-нибудь, Тимашук?
Градов предвидел ответ. Ничего, пусть знает: командир рядом. Лейтенант направился к другому расчету, его догнал запыхавшийся Коркин:
— Товарищ лейтенант! Пищит…
Они побежали обратно. Тимашук доложил по-уставному. Градов надел наушники, взял миноискатель:
— Флажок!
Коркин воткнул флажок. Миноискатель положил под деревом, Градов приказал проверить подозрительное место щупом.
— Может, опять ведро? — Коркин осторожно пронзал грунт металлическим жалом.
— Нет, это не ведро, — сказал Тимашук. — Чует сердце…
— Прекратить разговоры! Лопату!
— Разрешите мне, — попросил Тимашук. Градов не ответил, продолжал копать.
— Щуп! Не достает. Глубоко ушел гостинец.
— Товарищ лейтенант! — подбежал Юрский. — Мы снаряд нашли. Уже вытащили!
Коркин и Тимашук едва не бросились за Градовым, так хотелось поглядеть на находку. Лопату взял Тимашук. Коркин нетерпеливо заглядывал в яму, она становилась глубже, у флажка вырастал холмик.
— Михаил, убери флажок. Ме…
Лопата звякнула о металл. Удар скользящий, но сильный. У солдат перехватило дыхание.
— Ляжем, что ли? — облизал губы Коркин. Тимашук ответил почему-то шепотом:
— Так и так — накроет.
Они долго стояли, оцепенев. Тимашук отбросил лопату, опустился на колени:
— Руками способнее.
Горстями выбрасывал землю из ямы. Пальцы нащупали холодное, шероховатое. Плавными, округлыми движениями ладоней Тимашук разгладил песок, выпростал на поверхность мину.
— Вот она! Красная как рак.
— От немецкого миномета. Калибр 105 миллиметров. Сейчас достану. Отойди на всякий случай.
— Постой. Проверим. Командир о «ловушках» предупреждал. Не видать ли проволочки какой?
Коркин тоже стал на колени, внимательно осмотрел яму. Подозрительного не обнаружил, подхватил мину, вытащил, положил на песок. Солдаты с любопытством рассматривали находку.
— Самостоятельная!
Хотелось кричать на весь лес, петь. Еще бы! Теория, которую изучали шесть месяцев, обернулась практикой. Найден не учебный снаряд, не чугунная болванка, на которой тренировались в части, а настоящая немецкая мина, три с лишним килограмма начиненного смертью металла.
— Пойдем дальше, Миша. Интересно, как там у ребят?
— Дела идут, контора пишет! — Из-за деревьев появился Прищемихин, потер руки. — Почин? Кого поймали? Какую щуку — с руку? Ага, минометный выстрел? Порядочек!..
— У нас всегда порядочек. — Коркин поднял миноискатель. — А как соседи?
— Тоже минометные выстрелы нашли, побросали фашисты, когда отступали, израсходовать не успели — драпали на Берлин!
Солдаты знали: выстрелом минометным или артиллерийским называют мину и боевой заряд или снаряд и гильзу, начиненную боевым зарядом.
Прищемихин ушел. Тимашук и Коркин двинулись дальше, и вскоре миноискатель снова подал сигнал тревоги. На этот раз боеприпас лежал неглубоко, щуп сразу коснулся металла. Коркин попытался определить размеры: возможно, опять мина. Однако щуп свидетельствовал о находке иного рода. Осторожная процедура повторилась, но лопатой сняли лишь слой дерна, остальное доделали ножами. Коркин наткнулся на боеприпас.
— Вот он! Проверю, нет ли ловушки.
Коркин очистил яму от рыхлого грунта. Тускло блеснули присыпанные землей снаряды. Они казались огромными. Солдаты попятились.
— Надо скорее доложить командиру…
Тимашук остался у ямы. Очень хотелось курить, но инструкция строжайше запрещала. Тимашук сел на песок, стал рассматривать снаряды. Разных калибров и веса, они хорошо сохранились. Ржавчины не заметно, даже краска не потускнела. На крайнем чернели буквы, цифры. Расшифровать надпись солдат не мог, но знал, что это сокращенное наименование фирмы военного предприятия. Цифры понятны — 1941.
Вот когда сработаны гитлеровские «гостинцы»! В грозном сорок первом! Солдата тогда и на свете не было.
Коркин прибежал вовремя. Юрский, Горбач, Доценко, Солёнов и лейтенант вытаскивали тяжелые артиллерийские выстрелы с белесой тупой концевиной. От шофера валил пар.
— Видал?! — прохрипел Солёнов. — Тут их до черта, таскать не перетаскать.
— Помогать пришел, хлопчик? — Доценко устало вытер лицо. — Берись. Я уси печенки надорвал, а тут их о-гого и еще столько.
— Начать и кончить, — добавил Горбач. — Снарядики. Тяжелее Бурочкина. Мишка, привет! Соскучился?
Коркин доложил. Градов сделал пометку в блокноте.
— Вез меня ничего не трогайте! Коркин, вам говорю! Похоже, наскочили на склад, его-то фашисты наверняка заминировали. Подозрительного не заметили?
— Никак нет.
— Пойду подывлюсь, командир. — Доценко отряхнул китель. — Зачем хлопцам простаивать? Гитлеряки здесь тикали без памяти, может, и не успели заминировать.
Тимашук, до пояса голый, блаженно щурился под ласковым солнцем. Доценко уставился на татуировку.
— Третьяковская галерея, щоб я вмер! Как ты ции пытки вытерпел? Кажут, больно такие картинки выкалывать.
— Больно… Старшина, яма
