Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

5

ТРЕВОЖНАЯ ВЕСНА

Пурга. Сад, полигоны, плац — все замело. Солдаты не успевали расчищать дорожки. Солёнова перевели на самосвал, вывозить снег. Вечерами Василий ворчал:

— Бестолковая работенка! Ложкой море вычерпываю. Рейс сделаешь, возвратишься, а он — вот он!

— Кто? — сонным голосом гнусавил Горбач. Солёнов сердито сопел.

Горбач послонялся по казарме, подошел к Бычкову:

— Много читать вредно, глаза испортишь.

— Слыхал? — Бычков повернулся к Юрскому.

— Чего с него взять? Горбач!

— Ничего, Горбач еще себя покажет! В ученые, как некоторые, не стремлюсь, носом не вышел. Пойду на творческую работу.

— Ого!

— Вот вам и «ого»! А на какую — секрет.

Бурочкин размышлял.

В армии, как в школе, — занятия, дисциплина… Обязательные зачеты перед выездом на задание. Конечно, правильно: солдат должен владеть минимум двумя профессиями. Принцип взаимозаменяемости. Убьют, ранят одного — заменит другой. Какую же еще специальность выбрать? Пожалуй, пиротехническую машину. Интересно и потом пригодится… Будет же когда-нибудь свой «Москвич». Надо подлизаться к Солёнову. Потребует бутылку — пожертвовать, игра стоит свеч.

Вошел Юрский.

— Где заголовки, Олег? Задерживаем выпуск.

— Еще не готовы, Витя.

Бурочкин обрушился на товарища. Юрский лениво отбивался:

— Ладно, нарисую. Отстань! Знаешь, Витя, о чем сейчас думаю? Пройдет время, кончится наша служба, встретимся где-нибудь в столичном кафе и будем говорить, говорить. Не об армии, армейское выветривается быстро…

— Вряд ли…

— Все канет в Лету. Человеку дано забывать, и это великое благо.

— Оправдываешь склеротиков? Тебе виднее. Но о заголовках помни.

— Ты становишься другим, Бурочкин. Вырастаешь из коротких штанишек.

— Заголовки!

— Сделаю, Сделаю! Вампир! Душитель! Зануда номер один!

— Ладно, Балда Ивановна. Спасибо.

Подкатился Бурочкин и к Солёнову, Пришел в гараж, начал издалека, дипломатично. Люблю, мол, с младенчества всякие машины, хотел поступить на курсы еще в школе — родители восстали. Солёнов слушал вполуха, возился с патрубком. Бурочкин помог ему промыть карбюратор, подкачал колесо.

— Прибивайся к берегу, Чурочкин. Выкладывай. Вижу, неспроста явился?

Услышав о желании подготовиться на водителя, Солёнов долго вытирал руки ветошью.

— Не передумаешь, Чурочкин?

— Будь уверен, Вася. Твердо.

Солёнов повеселел.

— В таком разе — сделаем. С понедельника начнем. Книжонки по автоделу я прихватил, почитаешь. Карандашом отмечу, чего учить, — там много чепухи понаписано, а ты схватишь самую суть. Завтра приходи в гараж. Яма тут классная, изнанку автомобиля посмотришь. Комбинезон возьми у Сэмена… Нет, лучше я сам! У него снегу зимой не выпросишь.

— Большое спасибо, Вася. Извини… сколько я тебе обязан? Не стесняйся, деньги есть.

— Ты что? Очумел?

— А что? Каждый труд должен быть оплачен. Сколько с меня причитается?

— Не пойдет! Договаривайся на стороне, шоферов в городе достаточно, найдутся любители…

— Но как же…

— А все так же. И язык повернулся ляпнуть такое! Мне дело дорого, понимаешь, чертова голова на петушиной шее? Знаешь как приятно человека обучать! Товарища, солдата! Выучишь, а потом он добром помянет: мол, Солёнов Вася учил! Не кто-нибудь… А ты мне такую хреновину с морковиной заправляешь! Нетоварищеский ты, Чурочкин. Нет в тебе души!

Вот так, рядовой Бурочкин! Хватили мордой об стол. Поделом. Думай, что говоришь. Плохой ты психолог, не знаешь людей. Таксист Солёнов с пассажиров шкуру сдирал, возил приезжих с Казанского на Ленинградский вокзал через Черемушки. С Бычковым за водку едва не подрался — и отказывается от честно заработанного коньяка. И это Солёнов, о котором Юрский говорит, что у него все пороки на лбу написаны!

Вечером к Горбачу приехала мать. Приплелась со станции запорошенная, замерзшая. Дежурный по части приказал Бурочкину сбегать за взводным.

Градов пригласил солдата в комнату. Командир одевался, Бурочкин рассматривал книги; обернувшись, удивился: подоконник уставлен аквариумами.

Большие и маленькие, круглые и прямоугольные, шестигранник. С причудливыми ракушечными гротами. Ярко-зеленые водоросли, серебряные струйки воздуха, голубая подсвеченная вода. Снопы света выхватывают из голубоватой толщи разноцветных рыбок.

— Меченосцы. И вуалехвост. О, черный телескоп! Богато…

Градов расцвел.

— Увлекаетесь рыбками? Каких держите?

Завязалась беседа, лейтенант сразу поднял ее до научных высот. Это не простое увлечение, скорее исследование естествоиспытателя. Опытные садки, размножение в условиях низких температур, проблема сохранения икринок, недопущение падежа мальков, особый рацион… Затягивал ремень поверх шинели, спохватился: забыл воду скаляриям сменить.

Рыбьи проблемы обсуждались и по дороге, но у КПП Градов снова стал самим собой — холодным, строгим…

Все готовились к новогоднему вечеру. Этот веселый праздник отмечается и в Вооруженных Силах. Взводу Градова поручено привезти и нарядить елку. Выделенные деньги вручили старшине и Юрскому, они целыми днями бегали по магазинам, выбирали куколок и медвежат. Юрский поручением недоволен: неловко солдату заниматься таким; старшина же привык любое задание считать боевым.

Бурочкин трудился над праздничной газетой. Длинная простыня, много дружеских шаржей. Некоторые довольно ядовитые. Обезьянка, рядом некое загадочное человекообразное, переходное звено от обезьяны к человеку, — и бравый солдат в стальной каске с полной выкладкой. Подпись: «Эволюция рядового Б…». Рисовал, конечно, Юрский, а идею наверняка подкинул Прищемихин, ехидный насмешник, желчный, беспощадно злой, несмотря на милую внешность. На другом рисунке Юрский на стрельбище самоотверженно пуляет в «молоко». Был такой грех. Дед Мороз, плечистый, усатый, с мощным затылком, разительно смахивает на старшину…

Солдаты готовились к вечеру художественной самодеятельности. Солёнов отплясывал «цыганочку» — с притоном, ухарски посвистывал, пощелкивал пальцами. Горбач вызвался читать басни. Бычков неплохо поет. Троих отправили за елкой.

Солёнов перевел в грузовую машину, с шиком вылетел из ворот. Машину вел виртуозно, на предельной скорости, позади волочился шлейф морозной пыли. Как всегда, в поездке Солёнов весел.

— Зачем, Бурочкин, тебя послали? Тимашук, человек сельский, всякую колку-пилку знает, а ты? Придется нам, Толик, за ним приглядывать, как бы деревом не придавило или заяц не лягнул.

— Тонкий юмор.

— Не веришь? Зря… В прошлом году я на охоту с братишкой ходил, зайцев гонял по чернотропу. — Солёнов размял сигарету, прикурил. — Идем лесом. Заяц побелел, октябрь кончается, но снега нет. Косого издали видать. Одного заприметили, брат его — стук, заяц на землю бряк и отдыхает. Подбегаю и — за уши. А он, кобель, лапами ка-ак саданет! Я — с копыт…

— Сказки!

— Такое случается! — проговорил Тимашук. — Подранок бьет резко.

— Слыхал?.. Упал я, но зайца не выпустил, барахтаюсь, держу…

— Ничего не говорил?

— Братень? Где там!

— Заяц!

— Ты, Чурочкин, сундук с клопами!

В лесу диковинно. Тяжелые снеговые шапки на лапах елей, длинные снежные бороды вьются по шероховатым стволам, стайка снегирей на запорошенных кустах отливает багрянцем.

Солёнов сдвинул ушанку, расставил ноги.

— Выходи на меня. Оба! Налетай, мелочь пузатая, одной левой уложу. Заело? Боитесь в снегу искупаться?

— А сам не искупаешься? — Тимашук блеснул стальными зубами. Солёнов заорал на весь лес:

— Слабаки! Сдрейфили!

Бурочкин сразу