Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

большим нетерпением и волнением. Представить даже трудно, что стало бы, если бы мы не выполнили задания или промедлили бы, — в голове не укладывается… Нет, такое прощать ни в коем случае нельзя! Надо наказать Тимашука, и примерно. Наше собрание сделать это не вправе, Тимашук не комсомолец, но ходатайствовать перед командованием о вынесении ему взыскания, допустим, о лишении на месяц увольнительной, может и обязано это сделать. Вношу такое предложение. Бычков, запиши в протокол.

— Запишу, не учи. Ты чего, Горбач?

— Нельзя так с человеком! Я — против!

— Выступи, объясни собранию. Иди сюда.

— Я с места. Но объяснить не могу. Не стану объяснять.

— Почему?!

— Слушай, Горбач, — произнес Коркин, — ты ведешь себя не по-комсомольски. Не считаешься с товарищами, игнорируешь собрание. Если отказываешься объяснить, проголосуем против твоего предложения.

Но Горбач закусил удила.

Бычков зачитал проект решения, поставил на голосование. Решение приняли большинством голосов. Против голосовал один Горбач.

В курилке вспыхнула ожесточенная перепалка. Горбач орал так, что прибежал дневальный.

— Свинство! Парня под монастырь подвели. Пожелтел весь.

— Что-то не заметил, — Юрский угостил Горбача сигаретой. — Я на дальтонизм не жалуюсь.

— Свисток! Нашел время для острот. Сергей, ты комсорг, поговори с командиром, посоветуйся с замполитом — помочь надо, ведь Тольку увольнительной лишат!

— Подумаешь, наказание! И не мельтеши, на собрании надо было правоту доказывать, «Я против, я против…» А почему — не объяснил. Может, ребята с тобой согласились бы, проголосовали за твое предложение, но ваша милость не соизволила. А теперь витийствуешь.

— Не в этом дело!

— Правильно, — сказал Коркин. — Суть в другом. Боишься, Тимашук на тебя зуб заточит. Подхалимничаешь. Отчаянный мальчик, с таким лучше не связываться, так? Трус ты, Горбач!

— Я?! Ах ты…

— Но-но. Полегче!

Не спалось. Посапывал Юрский, чмокал губами Бурочкин. Горбач закрыл глаза, мозг напряженно работал. Как быть? Как помочь товарищу? Полежав еще немного, встал и побрел в туалет. На подоконнике, ссутулившись, курил Тимашук.

— Полуночничаешь?

— Не твоя забота.

Горбач постоял, покурил, вернулся к койке, оделся, затянул ремень и мимо удивленного дневального вышел в коридор. В ротной канцелярии горел свет. В академию готовится командир. Корпит над учебниками каждый вечер, конспектирует.

Но перед Градовым лежал чистый лист. Лейтенант решил усовершенствовать бомбоискатель, переделать, внести в конструкцию некоторые коррективы. Думал об этом еще в училище, но утвердился в решении, когда начал обучать солдат.

Тяжел, громоздок. Нужно современное оснащение. Специальные приборы должны быстро находить авиационные бомбы, мины, снаряды, иные взрывоопасные предметы, умышленно оставленные или забытые в поле, в лесу, в городе, спрятанные, замаскированные, скрытые. Поисковый прибор обязан быть легким, компактным, удобным в обращении, управлять им должен один человек. А не шестеро…

Градов видел поисковый прибор предельно «чутким», батарей питания — минимального веса. Сейчас одна батарейная укладка — одиннадцать килограммов! Поисковое устройство ИФТа — тридцать четыре килограмма! Больше полной выкладки мотопехотинца. Потаскай-ка целый день — руки отмотаешь. И зачем столько частей? Поисковое устройство, гальванометр-усилитель, пульт управления, солидный щит со всякими ручками, клеммами, буксами, переключателем. А индикатор, вольтметр, реостаты, клеммы контрольного прибора для подключения к пульту управления контрольного самописца, который в комплект официально не входит, а фактически нужен и иногда подключается?! Вес, таким образом, еще больше увеличивается. Абсурд!

Этот гроб давно пора в музей. Успешные действия в условиях современного боя требуют нечто компактное, на полупроводниках. Привлечь электронику, новейшие достижения современной техники. В руках — штырь, волшебная палочка, за спиной в ранце питание. И гуляй пиротехник по полям да по лесам, выуживай всяческую смертоносную дрянь.

Прибор должен быть чрезвычайно чувствительным. «Видеть» сквозь землю. А ИФТ? Пятидесятикилограммовые бомбы засекает на глубине до двух метров, пятисотки — до пяти, тонные — до шести с половиной метров. Уйдет бомба поглубже или специально зароют — и все. Собаки-разведчики до шести метров берут, по запаху. Овчарки знаменитый собор в Киеве спасли, на большой глубине фашистский фугас обнаружили, мраморными плитами покрытый, — учуяли! Собаки — на шесть метров, и ИФТ — на столько же. Техника!

Градов покусал карандаш, быстро-быстро написал несколько формул и, распевая неведомую песенку, принялся набрасывать контуры прибора.

В дверь постучали:

— Разрешите, товарищ лейтенант?!

Градов резко отодвинул тетрадь, вскочил. Во взводе ЧП! Третий час ночи… Вошел Горбач, помялся:

— Насчет Тимашука я. Плохо с ним.

— Заболел? Приступ?

— Хуже.

— Ну! Не тяните!

— Убивается. Переживает сильно…

Градов впился взглядом в солдата.

— Отбой… для чего дается? Режим… для кого установлен?

— Минуту, товарищ лейтенант. Тимашук… Вы же знаете, где он был. А тут история. Познакомился он с девушкой и лишился увольнительной.

— Трагедия! Подождет девушка.

Этого только не хватало! Влюбляются. Не могут подождать увольнения в запас. Конечно, сердцу не прикажешь, но влиять на армейские порядки любовь не должна.

Градов смерил взглядом солдата. Этому, наверно, не понять, вряд ли у него есть девушка: несобран, дурашлив. Впрочем, бестия хитрая, больше притворяется. В три часа ночи посмел заявиться к командиру! Додумался. А если бы я спал? Разбудил бы, каланча пожарная!

— Тимашука нельзя обижать. Он скромный, даже адрес спросить постеснялся. Договорились встретиться на автобусной остановке, и если он не придет — тогда с приветом. Больше ее не увидит.

— С другой познакомится… — Градов придвинул тетрадь. — У вас все?

— То есть как — с другой?! Странно…

— Ничего странного. — Градов сердился, втягиваясь в спор. Рассветает, а тут изволь выслушивать чепуху. — Девиц в городе предостаточно. Чего-чего, а этого в избытке, полный набор для тех, кому делать нечего, лоботрясов всяких. Вы не согласны?

— Нет. Нельзя всех — под одну гребенку.

«Что ты в таких делах понимаешь, юнец? Ишь какой! Все они одинаковые, рассуждают безапелляционно обо всем. Самоуверенное поколение. И абсолютно беззастенчивое — порет командиру ерунду и не краснеет!»

— Ничего, позже поймете. Когда усы вырастут. А теперь…

— Подождите! Послушайте. Ведь Толька срок отбыл в заключении. Там, наверно, несладко. Его опекать надо, а не бить!

— Вот уж не считал, что Тимашук нуждается в защите! Он умеет за себя постоять, и ко мне ему дорога не заказана, и к командиру части. С какой же стати вы выступаете в роли адвоката? Здесь блистаете красноречием, а на комсомольском собрании в молчанку играете?

— Но мы… друг за друга. В любой обстановке…

— Ясно. Рядовой Горбач проявляет чуткость. Другие — сухари черствые. Идите, Горбач, отдыхайте. Свободны!

Горбач вернулся раздосадованный. Тимашук смотрел в потолок.

— Не робей, Толик, в обиду не дадим. Я сейчас у лейтенанта…

— Сейчас?! Ну если ты за меня просил — держись… — Тимашук откинул одеяло.

— Что ты?! — опешил Горбач. — Я… дела у меня. Маму хочу проведать. Спрашивал, как отпуск оформить…

— Самое подходящее время выбрал!

Тимашуку объявили два наряда вне очереди, но в увольнение