Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
Но себе на уме — не прочь обвести вокруг пальца начальство. Как тогда с колбаской. Врал не краснея.
Бычков — комсомольский вожак, этим многое сказано. Юноша старательный, с большим кругозором. Исполнительный, умелый солдат, безусловно, может стать офицером, окончить училище, а то и академию. Добрый, товарищеский, солдаты его любят: скромен, отзывчив. Работать может не отдыхая, пока не свалится от изнеможения. Никогда не отказывается от поручений, готов за товарища отдежурить, первым спешит на помощь. Но приглядывать за ним следует — хочет объять необъятное. Придется сказать старшине, чтобы пореже в наряды посылал.
В наряды полезно Горбачу ходить — горлопану и демагогу. В этом Хвоще удивительный дух противоречия — все ему не так, все не по сердцу. А в остальном, кажется, парень как парень. Но поработать над ним придется, и не мало. Дай такому волю — он бы все уставы, наставления и инструкции перелопатил на свой вкус. Такого убеждать надо с «боем». Впрочем, когда Горбача убеждают, он соглашается, но чего это стоит!..
Если Горбач — Хвощ, то Бурочкин — Тепличное Растение, иначе его не назовешь. Не верится, что в век акселерации, массового спорта появляются такие маменькины сыночки. Сущее наказание с такими! А сколько возни? Слава богу, что Бурочкиных в армии единицы.
Но парнишка, в общем, неглупый, смышленый. С юмором.
Градов подумал о Юрском, повеселел. Студент парень легкий, толковый — все схватывает буквально на лету. Исполнителен, храбр — таких бы побольше. И веселый, недаром прозвали его во взводе — Человек, Который Смеется. Этот не подведет, куда угодно посылай.
Коркин тоже неплох. Немногословен, аккуратен, чистоплотный. Форма всегда отглажена, ботинки начищены. Выглядит как старослужащий.
Сержант Прищемихин — настоящий вояка, кадровый. Службу знает, несет отлично. Требовательный командир отделения. Остается один Тимашук — лучше бы его не было. Угрюмый, замкнутый тип. Уголовник — этим все сказано.
Настроение сразу испортилось. Градов ненавидел хулиганов, в социалистическом обществе их быть не должно, милиция плохо борется с хулиганством. Не раз Градову приходилось усмирять подвыпивших парней, утихомиривать буянов четким приемом боевого самбо — делал он это охотно.
Теперь такого «гуся» прислали в его взвод… Первые строчки на чистых листах… Солдаты тоже как эти листы; сегодня сделана лишь первая запись, и что будет вписано, какой текст — в первую очередь зависит от командира.
Нет, наверно, не чистые листы! Жизнь успела немало вписать в солдатские души. По всей вероятности, записи не только хорошие, есть и дрянные, придется их вымарывать, вытравлять и заполнять листы новым текстом. Удастся ли убрать ненужное, лишнее, плохое? Должно. На то он командир, а каждый командир — это педагог, воспитатель, советчик, друг. Совсем не просто — перевоспитывать. Нужно заставить человека поверить тебе, а он не ребенок и обо всем имеет свое собственное мнение, подчас диаметрально противоположное твоему. Он привык подходить к явлениям со своей точки зрения. Значит, придется это мнение ломать, а ломать всегда больно…
Ехали быстро, за машиной летела песня. Доценко заводил, остальные дружно подхватывали. Голос у старшины мягкий, задушевный… Солдаты шутили над недавними страхами, смеялись. Дорога домой всегда веселее, короче, не заметили, как миновали ворота.
Но после ужина, в казарме, примолкли. Солдаты лежали на койках, а перед глазами бурела глубокая яма, ясно проступало тяжелое, сигарообразное тело бомбы.
Переживали по-разному. Бурочкин понял, что до конца дней не забудет лесной хуторок, старика хозяина, свою первую бомбу и непередаваемое чувство смертельной опасности. Ноги были невесомые, ладони почему-то чесались…
Горбач дулся на лейтенанта: формалист несчастный, даже дотронуться до бомбы не позволил? Бурочкин спросил Тимашука, что он испытывал в тот момент. Солдат неожиданно вспылил:
— Не прокурор, а в душу лезешь! Чего допрашиваешь, мне и без тебя кишки помотают!
Солёнов в ответ на вопрос ухмыльнулся, грубовато, с издевочкой:
— Чего мне переживать?! Я у машины был, далеко. А ты, видать, еще штаны не отстирал?
Бычков и Коркин играли в шахматы. Коркин раздумывал над ходом, молчал. Бычков честно признался — боялся, особенно когда копал. И еще когда взрыватель отвинчивали. Коркин улыбнулся многозначительно, но так и не ответил — углубился в игру. Юрский заметил, что работа была бы значительно интереснее, если бы попалась бомба со сложным взрывателем.
— А все же — боялся?
— Чудак! Не то слово. Коленки тряслись.
* * *
Когда Олегу Юрскому исполнилось двенадцать лет, отец подарил ему великолепный карабин, сработанный на Льежских заводах: на казенной части выбит знак знаменитой оружейной фирмы, обрамленный медалями, — легкий, изящный. К нему подходили патроны от малокалиберки, и Олег стрелял сколько хотел.
Летом отец взял мальчика в экспедицию. Дремучая тайга, бурные реки, величественная восточносибирская природа потрясали, будоражили воображение. Олег прицелился в крупную птицу на вершине вековой пихты. Щелкнул выстрел. С треском ломая ветви, упал на землю черный дятел.
— Глаз верный, сынок. Жаль, загубил полезную птицу.
Хвалили геологи, одобрительно кивал узкоглазый проводник-таежник, но начальник экспедиции, седой, обожженный зноем и морозами, огорошил:
— Негоже начинать жизнь с выстрела.
Олег запомнил эти слова, хотя сделался удачливым охотником и отпуск проводил в лесах. Он учился на биофаке, много размышлял о животных и однажды жестоко поспорил с лаборантом, не накормившим подопытную собачонку. Лаборант отмахнулся:
— Подумаешь, трагедия! Их величество Жучка поужинает часом позже. Ее можно вовсе не кормить, все равно загробят.
— А если тебя не кормить?
— Сравнил хвост с пальцем! Идеалист ты, Олежка. На таких блаженненьких и обижаться грешно. Да знаешь ли, сеньор Дон-Кихот, на что обречены твои четвероногие подзащитные? Их же режут самым зверским способом! Пластают! Такие, с позволения сказать, опыты ставят — в обморок упадешь. А ты из-за ерунды шум поднимаешь. Может, ты вообще против насилия? Непротивленец?
— Не передергивай! Я против жестокости в любых проявлениях. Подопытные животные существуют дли того, чтобы на них учились спасать людей, но надо облегчить зверью нелегкую долю, не мучить…
— И это лучший охотник факультета! Парадокс.
Юрский прослыл заступником «малых сих». Защищал их на улице от дворника, управдома, взбесившегося мещанина, бегущего с палкой за незадачливым псом. Защищал и дома. Неудивительно, что возникали осложнения.
Отец понимал его и, когда сын приносил домой щенка, возился с филином, попугаями, змеями, помогал отбиваться от ретивой общественности, возмущенной невоспитанностью питомцев Олега. Об этом Юрский рассказал Бурочкину, когда они чистили картошку на кухне. Бурочкин одобрил увлечение товарища и радовался, что нашел единомышленника, с которым можно поделиться в трудную минуту. Но, как ни странно, трудных минут в жизни гвардии рядового Виктора Бурочкина становилось все меньше.
Он привыкал.
В клубе, перед комсомольским собранием, Бурочкин подошел к
