Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

Но, очевидно, и Коркину не по себе. Бледен, по виску ползет мутная капля, лоб измазан, но копает бодро, энергично, губы плотно сжаты. Коркин выпрямился и, уловив пытливый взгляд товарища, сразу понял его состояние.

— Молодец, Витюша! Здорово у тебя получается. О, нам осталось всего три минуты, сейчас отдохнем!

Три минуты! Бурочкин облегченно вздохнул. Скорей бы кончилась смена. Время тянулось томительно. Только бы не докопаться до бомбы, пусть это выпадет другим. Конечно, стыдно так думать, но очень уж страшно. А ведь он хотел быть первым, — разумеется, в мечтах, только в мечтах! Первым на ледяной дорожке катка, лучшим форвардом, забивающим голы на футбольном поле, победителем шахматного турнира. Как мечтал он о первенстве, как хотел, чтобы мечта осуществилась! Не важно, в чем он будет первым, лишь бы быть им. Сейчас Бурочкин первенства страшился.

Коркин вылез из ямы.

— Тайм окончен, товарищ лейтенант, наше время истекло.

— Еще полторы минуты.

— Ваши часики отстают. Моя машина японская, не врет.

— Кру-гом! Без команды работу не прекращать!

— Можно, я покопаю? И за них тоже. И еще за кого-нибудь — застоялся, — попросил Горбач.

— Нет! Вы от работы отстранены. Присутствовать, так и быть, разрешаю, а копать будут дисциплинированные солдаты. Ясно?

— Так я же не виноват! Не я начал. За что наказываете?

— А за тэ, — вмешался Доценко, — шоб физиономию не подставлял.

Все, в том числе Горбач, расхохотались. Коркин покорно слез в яму.

— У начальства всегда часы точнее. Еще полторы минуты. Продержимся, Витя?

— Что за вопрос?!

Они работали молча. И вдруг лопата скребнула по металлу. Солдаты вылетели из ямы, точно подброшенные катапультой. Градов мигом очутился внизу. Присмотрелся, начал осторожно сметать землю еловой лапкой. Обнажилось бурое ржавое железо. Возбужденные солдаты сгрудились у неглубокого котлована.

— Дно! Стоймя воткнулась.

— Без стабилизатора. Значит, снаряд.

— Килограмм восемьдесят, не меньше.

— Ржавь сплошная. Как бы не…

Градов поднял голову, солдаты затаили дыхание. Прикидывает, кому лезть! Сердце Бурочкина екнуло, но командир молчал. Неторопливо вылез, тщательно обтер пучком травы новенькие хромовые сапоги.

— На заказ шил. Жалко.

И переглянулся со старшиной.

Доценко снял ремень, куртку, тяжело спрыгнул в яму, обрушивая закраины. Юрский отшатнулся, — от малейшего сотрясения боеприпас может взорваться, на лекциях не раз предостерегали. Доценко озадаченно покачал головой, присел на корточки.

— Несподручно одному. И тип боеприпаса никак не определю. Кто поможет подкопать, хлопчики?

— Я! Я! Я! — Казалось, кричит один человек — могучий, громадный. Кричал и Бурочкин, неразумно протиснувшийся вперед; неудивительно, что Доценко позвал именно его.

— Прыгай до мэне, студент.

— Что?! Но как же…

— А так же. Скакай!

Бурочкин придвинулся к краю, сильные руки подхватили его, поставили рядом с бомбой. Бурочкин открыл глаза.

— Слушай внимательно, хлопче. Сейчас нужно быть предельно осмотрительным. Возможно, фашист — а он хитрый, як муха, — какую-нибудь ловушку тут приспособил. Ну-ка, проверь, не бежит ли от корпуса бомбы проволочка. Найдешь — не торопись обрывать: нам в раю места не забронированы. Ну как, есть проволочка чи ни? Тыхо, студент, не воркочи зубами. Що бачишь?

— Н-нет проволоки. И не студент я вовсе.

— Не имеет значения, кем был в гражданке; важно, кто ты теперь. А теперь ты пиротехник, отважный, смелый боец. Ну, коли нет проволочки или другой штучки-дрючки, бери малую лопату.

— Я?!

— Бери-бери, подстрахую. Копать будешь вот тут…

Бурочкин проглотил вязкую, кислую слюну. Пропал! Почему старшина выбрал его? Впрочем, понятно: невезучий. Невезучим был, таким и придется погибнуть. Ничего не поделаешь, надо выполнять солдатский долг. Он взял игрушечно-легкую саперную лопатку. Копал осторожно, памятуя наставления и инструкции. Доценко подкручивал усы, мурлыкал бравурное. Какой храбрец! Не боится, а ведь и ему не уцелеть, если…

— Трудись, трудись, хлопчик. Ты не землекопом до армии был? Ни? Не брешешь? Хорошо у тебя получается. Песни украинские знаешь? «Копав, копав кры-ыниченьку у вышне-вом у са-аду». Гарна писня!..

Солдаты недоумевали. В столь ответственный момент опытнейший минер, фронтовик, так необычно себя ведет. А командир взвода, придира и педант, ничего не замечает, отвернулся.

Доценко вылез наверх. Бурочкин презрительно скривился. Хорош! Наговорил всякого, хорохорился, а теперь норовит подальше. Он сердито выбрасывал из ямы песок, вытер платком шею. Корпус бомбы постепенно обнажался.

— Докладывай обстановку. Чего молчишь?

— Слушаюсь. Прорезывается корпус. Уширение к низу. Тип бомбы определить пока не могу. Стабилизатора нет, вообще конструкция совершенно непонятная, мы такую на занятиях не проходили.

— О, це — бесспорно! Продолжай, хлопчик.

— Не знаю, что говорить… Взрыватель, по всей вероятности, головной. О! Какая-то дужка…

— Ах, дужка?! Скажите пожалуйста! — Доценко кряхтя сполз в яму, присел на корточки, ухватил бомбу за дужку и, к ужасу Бурочкина, с силой вырвал ее из земли. Бурочкин шарахнулся, влип спиной в стенку, вжался, обрушивая грунт, — Вот ваша бомба, ловите!

И выкинул страшную находку из ямы. Наверху затопали, кто-то упал, повисла тишина, слышалось только тяжелое дыхание солдат. Потом кто-то хихикнул, заржал во все горло Горбач, захохотали остальные. Бурочкин, едва живой, выглянул из ямы — с ума сошли? К нему, качаясь, подошел Юрский.

— Братцы! Главного землекопа забыли. Расступитесь, дайте человеку полюбоваться, пусть взглянет на сокровище. Э! Да он вылезти не может, ослабел!.. Витя, подтянись, упрись и заноси ногу. Держи руку, извлеку. Так. Теперь смотри. Расступись, народ честной!

Бурочкин сделал два-три неверных шага. На земле валялось ржавое, продавленное ведро…

* * *

— Бывает, — философствовал Прищемихин. — Случается. Сколько в земле похоронено металла! Чего только не находили — тазы, корыта, даже кровать с шариками никелированными. А клада — ни разу.

— Очень жаль, — заметил Горбач. — Получили бы премию.

— Все клады давно найдены, — не без грусти проговорил Бурочкин.

— Много ты знаешь!

Горбача поддержал старик хозяин, Доценко посылал за ним Солёнова. Старик прибежал, запыхавшись, очень расстроенный.

— Клад, он запросто в руки не дастся. Может в землю уйти. Слово заветное надо знать, а вы что знаете, тентель-вентель? Свою черторойку толком не понимаете. Двести кил, а дура дурой. Эдак вы мне весь огород перепашете. Месяц ковырять будете и не найдете.

— Не волнуйтесь, папаша, — Солёнов угостил деда морковкой. — Пусть море волнуется.

— Слыхали? Не волновайся, говорит. А как с удобствами? Ты, служивый, поживи-ка денек без удобств, приспичит — что запоешь?

— Может, нет здесь никакой бомбы? — усомнился Бычков. — Вы, дедушка, при бомбежке присутствовали? Хоть примерно укажите, где искать, обидно время тратить!

— А пошто его тратить? Давай раскинем мозгами, смекнем. В дом не вдарила, семьдесят годов стоит. За забором тоже не могет быть. Старуха божилась — воронка на участке. Стало быть, в огороде, тентель-вентель, больше негде. Ищите проворнее, черторойку свою нахлестайте, чтобы зряшно не указывала. Вложите ей ума в задние ворота!

— Тебе,