Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Настя с гостьей говорили возбужденно, всхлипывали, смеялись. Сергей Суровцев обреченно ждал: сейчас позовут удивляться, как он вырос. Он вспоминал — кто же эта старая женщина, и ему показалось — вспомнил. Он был совсем маленьким, когда она приходила с каким-то военным или, наоборот, мама приводила его к этой женщине, и там, куда они приходили, был военный. Военного он помнил хорошо: старый-престарый, весь в морщинах и, разумеется, ордена — первое, что увидел и запомнил мальчик. Где же этот военный? Отрок остро почувствовал желание спросить.
Если бы он спросил, может быть, ему сказали бы, что тот старый-престарый военный, оставшийся в детской памяти, был Афанасий Иванович Петренко, бывший ординарец его деда, поручика Суровцева. Может быть, он узнал бы, что поручик Суровцев стал комкором, а его ординарец — комдивом, что комкор погиб при чистке оружия, а комдив — арестован как враг народа. Может быть, отрок узнал бы, что в начале войны, по личному ходатайству Жукова, Афанасий Иванович был выпущен из лагеря, получил дивизию и в той дивизии служил отец — майор Михаил Суровцев, и мать — санинструктор Горпиненко, и эта гостья — военврач старший лейтенант медицинской службы Катерина Дементьевна Лапидус и что в конце войны доктор Лапидус вышла замуж за комдива…
Но отрок ни о чем не спрашивал. Он был воспитан и не слушал, что говорили в комнате за стеной.
Там стало вдруг очень тихо, настороженно тихо.
— Катенька, — сказала Настя, — но так же не бывает, чтобы вдруг…
— Бывает. Пока война была — держался… А потом, в Венгрии этой… Я сама чуть не стронулась… В женщин стреляли, Настя… Попа ихнего убили — сама видела… Афанасий Иванович начал заговариваться: товарищ Сталин учит, товарищ Сталин учит… А сам — плачет… Перевели его сюда, в инспектора… Дали генерал-лейтенанта… Говорит — выйду вчистую, поедем на Кубань, домик купим, жить будем… Поехали в отпуск, купили… Купить — купили, а рапорт написать, чтоб уволили — боится… Телефона боялся, людей боялся, меня боялся — вдруг позвоню кому-нибудь и накликаю беду… Сломан он был, Настя, сломан… Еще в тридцать седьмом году, когда посадили — сломали… Выпустили, дивизию дали, воевал хорошо, а потом — страх, страх и — товарищ Сталин учит… Это он от страха загораживался… А после этого съезда — Двадцатого — мы в Венгрии служили — тени боялся… То кричит на подчиненных, то невпопад — благодарности в приказе… А потом — сын явился… Уже в Москве…
— Какой сын?
— Ну — сын у него был… Они же отрекались от него в тридцать седьмом… Жена письмо подписала — враг народа, враг народа… Замуж вышла… Я, конечно, приняла, признала — думала хоть сын его подбодрит… У нас же детей нет… А он, оказывается, за наследством прибыл…
— Не давай! — жестко сказала Настя.
Катерина заплакала.
— Не давай! — повторила Настя.
— Что там давать, Настенька? Домик? А я куда?.. Я там в станичной больнице работаю… Приезжайте с Сереженькой, поживите у меня… Море недалеко, автобус ходит — пятьдесят два километра…
— Катенька! Ну что же ты — как пропала?
— Не могла, Настя… Боялась за Афанасия Ивановича… Я ж тебя видела два раза — не подошла… Жили мы с ним возле Курского вокзала, квартира большая, генеральская, четыре комнаты, а он ходит по ней, как ждет чего-то… Когда приезжали — в министерство ехать, — весь сжимался, руки дрожат — пуговицу не застегнет — я же и застегивала, как маленького…
— Какая же у тебя была жизнь, Катенька!
— Какая была… Его же к Герою представили за Курскую дугу… Вместе с Мишенькой… Их тогда пятерых представили…
Настя, как сидела — локти на столе, — так и ухнулась головою на руки, затряслась в плаче…
— У тебя хоть Сереженька остался, у меня — никого…
Настя вмиг вышла из плача:
— Почему же не дали?
— Явиться куда-то надо было, показаться… Боялся — выяснится, что сидел, с Тухачевским служил, с Уборевичем… Представление затерялось где-то, ни ему, ни им… Он один живой был с того списка…
— Когда же он умер?
— Двенадцатого сентября…
— Что же ты не явилась, Катя?
— Не могла… Уехала я… Теперь там живу… Вот приехала — квартиру отдавать… Там уже какой-то генерал-полковник скандалит — долго тяну, а ему въезжать не терпится… Я и брать ничего не буду — все казенное… Подписала бумажки какие-то, вот — гитару взяла… Иногда он слушал, как я наигрывала… Чемодан мой — в камере, на Курском, недалеко ходить… Сегодня поеду…
Нет, они не собирались удивляться, как вырос мальчик.
— Сереженька! — протянула ему в комнату гитару Катерина Дементьевна. — Это тебе! (И — Насте.) Пусть играет! Теперь все играют, а наш не хуже других!
Отрок принял подарок, не зная, что с ним делать.
25
В каменной старинной церкви со сбитым куполом (заменили шатровой крышей), если вспоминать по годам, перебывало всякое.
Купол сбит был еще в гражданскую войну — шестидюймовый снаряд влетел в него и там же взорвался. Рядом с церковью находилась братская могила, где схоронили красных пулеметчиков, разорванных этим деникинским снарядом. Могилу то подновляли, то запускали, сейчас камень над нею завалился, уткнулся вперед — надо бы поднять, да все не доходили руки…
Когда белых кончили, комсомольцы постановили сделать клуб. Повыкидали иконы, замазали росписи — время от времени святые лики все же проступали сквозь известку, глядели кротко, неясно. Тогда и разобрали остатки купола и покрыли помещение дранкой. С годами дранка истлела, поцвела мохом. В коллективизацию стало не до клуба — ждали небывалого урожая, уком решил сделать в церкви элеватор — на весь уезд. Но политотдел эмтээс своей могучей властью прибрал помещение к рукам и установил мастерскую для ремонта сельскохозяйственных машин. Он же и дранку заменил оцинкованным железом. Так мастерская эта и стучала до самой Отечественной войны.
В войну оборудование сорвали с места, но бросили, не успев эвакуировать — до сих пор ребятишки натыкались в балке на ржавое железо. Немцы же, придя, устроили в бывшей мастерской конюшню — старики понимали резон — коней надо беречь, а тут стены непрошибаемые.
Обратным своим победным ходом войска обошли село. Немцы драпанули поспешно, все бросили, даже лошадей. Правда, были эти лошади — не тронь, упадет. Ни под какую реквизицию не шли. Командование подарило их селу — на обзаведение. С тех коней только три штуки выжило — кобыленка и два мерина, так что кобыленку и покрыть
