Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Лаура как бы выбиралась из неправдоподобности своего семилетнего существования. Неправдоподобность была такой реальной, что Лаура поначалу не верила глазам и воспринимала на ощупь все, что возвращалось к ней из далекой жизни — и краны душа, и чистое белье, и находящийся в ее безраздельном распоряжении флакон духов, который (не верилось) не отберут при обыске.

Реальное неправдоподобие удалялось, уходило из памяти, превращаясь в нереальность, и место его занимала жизнь, реальная и каждодневная. Лаура неосознанно искала, к кому бы прильнуть душою. Поначалу это был Карл Краузе, вернувшийся оттуда, где пребывала она, отец, которому не нужно ничего объяснять. Мать была ей чужой — она не была «там», она не только не чувствовала, но и не умела понять реального неправдоподобия. Брат тоже не мог понять. Но постепенно Лаура осознавала, что не пребывание «там», а что-то совсем другое теплило душу пониманием. Настя не была «там», Настя становилась государственным человеком, и это, казалось, должно было бы отдалять от нее Лауру. Но именно Настя оказалась той самой бабой, женщиной, товаркой, с которой Лауре было легче забывать вчерашний ад. Настя ни о чем не расспрашивала, не смотрела на Лауру как на диковину и не унижала ее жалостью.

Они жили теперь с Настей на Молчановке.

Иван получил три комнаты на улице «Правды». И только въехал, еще не успел осмотреться, как страшно заболела Танечка.

Лаура помнила Анну — в сорок восьмом году Иван показывал Юлии Семеновне будущую невестку. Анна тогда не сказала ни слова, как теперь казалось Лауре. Когда Лаура вернулась, Иван уже был женат, однако посещать брата Лаура не хотела. Она вообще поначалу никого не хотела видеть. Даже на новоселье не пошла. Ивановы приходили на Молчановку и приводили дочку. Но когда заболела племянница, Лаура вдруг ощутила жгущую тревогу и примчалась к Ивановым. Анна встретила ее молча, тут же в прихожей прижалась к ней, к лицу, и Лаура ощутила на щеке мокрое.

Танька лежала на раскладушке (мебели в доме еще не было) красная, горячая, без памяти, припухшие веки вздрагивали. В комнате на кухонных табуретках сидели две тяжелые женщины в халатах и стоял, задрав лысую голову, лицом к окну какой-то старик. Профессор — подумала Лаура.

Это был профессор Красовицкий, тот самый, который двадцать лет назад лечил ее, Лауру, от дифтерита и скарлатины. Юлия Семеновна не рассказывала детям, что еще на первой мировой войне доктор Красовицкий служил в земгоровском санитарном поезде, который купил капиталист Коршунов для мадемуазель Юлии Берг.

Профессора позвала Анна, не знавшая ни про Лаурин дифтерит, ни про Коршуновский поезд, ни про деятельность своей свекрови на первой мировой войне.

Она знала только то, что умирает ее дочь.

Угроза, нависшая над племянницей, потрясла Лауру. Там, где она находилась семь с половиной лет, смерть была рядом. Поначалу она пугала и ввергала в ужас, но постепенно к ней притерпелись. Там, где Лаура находилась семь с половиной лет, не было сострадания, и поэтому смерть была всегда чужой. Даже смерть отца Лаура снесла по старой привычной инерции. Карл Краузе умер не от болезни, не от пули, а просто так — взял и умер, как умирали люди в рваных ватниках от голода, от тоски, от бессилия отстоять себя.

Смерть ребенка в чистой постели, в теплой комнате, когда все вокруг спасают и не могут спасти, — разрывала сердце Лауры.

Что делать? Нужен какой-то антибиотик. Юлия Семеновна звонила куда-то, ей обещали, Анна (выплакавшись вмиг на Лауриной щеке) снова стала каменной, холодной. Нужен антибиотик. Что такое антибиотик? Там, где была Лаура, ото всего лечили еще довоенным красным стрептоцидом.

Иван добился до Каблукова. Ходил на Маросейку, ждал в приемной, слезы шли как-то нехорошо, через нос, Иван все время сморкался.

Каблуков записал название лекарства:

— Трудно, Ваня, я тебя понимаю… Попытаюсь в лечсанупре… Что ж ты — хоть бы рецепт выписал… Еще неправильно скажу — смеяться будут… Вообще-то… у тебя нет причин для нареканий… квартиру тебе дали… Знаешь, как было трудно?..

— Володя! Она же умирает!

Каблуков был явно растерян:

— Вообще-то не положено… Но я скажу — племянница моя…

Володька бывал в школьные годы на Молчановке и видел девочку Лауру. Кто его знает — может быть, он смешал в памяти тогдашнюю сестренку Ивана с сегодняшней дочкой? Может быть, в нем сейчас шевельнулись воспоминания?

— Я попробую, Ваня… Попрошу, чтоб врача прислали… Из лечсанупра…

Врача из лечсанупра не прислали.

Лауре почему-то казалось, что Танька заболела от этого тесного, шумного, толпливого фестиваля. Могла же она подцепить заморскую смертельную горячку!

Настя тоже как умела добывала для Танечки это лекарство. У нас его не производили. И вдруг Настя приказала Лауре телеграфировать в Марсель тете Мари! Неожиданно Лаура заплакала:

— Как же я не догадалась. У них же — клиника!.. Как же я не догадалась?.. Пойдем! Пойдем на телеграф..

— Дашь адрес, и нехай они передадут с летчиком!

Уже на лестнице Лаура спохватилась:

— Настя! А как же ты? Он же — иностранец!

— Нехай они сказятся с ихними иностранцами! — закричала Наста. — Ребенок же больной! Я им глаза выцарапаю! Лекарства нет, что ж мы ждать будем, пока они очухаются?!

Летчик явился через два дня после телеграммы. Лаура была в университете. Они попеременно дежурили с Настей, чтобы дома кто-нибудь был.

Когда Лаура пришла домой — Настя уже успела отвезти драгоценную коробочку к Ивановым и вернуться.

— Лаурочка! — бросилась радостная Настя. — Уже первый укол сделали! Ой, больно ж ей!.. Ой, Лаурочка! Ну ты скажи — тетя у тебя? На, читай!

Лаура в плаще, стоя у двери, прочла записку:

«Дитя мое! Да поможет тебе Бог!»

Лаура привалилась к дверному косяку, уткнулась головою. Рука ее с запиской висела как чужая.

— А теперь мы с тобою выпьем! — объявила Настя. — Что же мы — если бабы — так и выпить нельзя? А этот летчик — даром, что француз! Смотреть не на что! Нос длинный, на губу идет, голова как казан, а сам маленький — ля-ля-ля, тю-тю-тю… Ну, я его аж расцеловала, когда коробку увидела!

Лаура приходила в себя. Не снимая плаща и не выпуская бумажки, она прошла в Настину комнату и увидела на столе тарелки с едою и уже открытую бутылку водки. Лаура налила полный стакан и выпила, как воду с жары.

22

Выздоровление Таньки повернуло жизнь Лауры резко, смело, безответно.

На Молчановке поселилось веселье.

Настя призналась, что за ней увивается какой-то инженер.

— Так