Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
— Как пожалела? — вспыхнула Лаура.
— Ду-у-у-рочка, — протянула Настя, — как жалеют, так и пожалела… Меня не убудет.
Лаура посмотрела на постель, оглядела комнату, будто видела впервые. Настя рассмеялась:
— Ты в университете была!
Веселая Настина беззаботность передалась Лауре:
— Настя… Ты что?.. Замуж выйдешь?
— Тоже — скажешь! Что ж, за каждого замуж выходить!
— Можно подумать, у тебя их — полно…
— Да никого у меня нет, Лаурочка, правда… Ну, так чего-то…
Лаура сидела у стола, не глядя на Настю, и вдруг глянула:
— У тебя был роман с Иваном?
Настя сидела напротив:
— А ты откуда знаешь?
— Догадываюсь…
— Ты ж маленькая была!
— Я не тогда догадалась… Потом, в лагере… Почему-то Иван уехал, мать на тебя крысилась… У меня было там время думать…
Настя смотрела весело, сказала беззаботно:
— Было — сплыло…
И вдруг придвинулась:
— Лаурочка… Ну ты сама — как? Было у тебя с тем англичанином?
Лаура вздохнула:
— Нет, Настя, не было…
— Что ж ты? Так — до сих пор?
— Не дай тебе Бог, — отвернулась Лаура.
— Не серчай, Лаурочка… Баба она и есть баба… Сама в себе свое горе таскает… Какое ж там у тебя мучение было, родненькая ты моя!
— Почему — мучение? — посмотрела с усмешкой Лаура. — Даже аборты делали…
— Ой, Боже ж ты мой! — схватилась за щеки Настя. — Как же ж? Чем?
— Ладно… Давай чай пить.
— Ой, Боже ж ты мой! Я как подумаю…
— А ты не думай…
— Не буду, Лаурочка, не буду… Как же ж мне не думать! Ну — все, все! Мы тут, как коровы, с мужиками, а вы там… Боже ж ты мой!
— Настя… Я жива, видишь…
Настя кинулась вокруг стола к Лауре, прижалась, став на колени:
— Не буду, не буду… Я тебе знаешь чего скажу? Мужика тебе надо… Мужчину… Чтоб любил… Ты к общественной работе не способная, забить себе памороки не сможешь… Тебе — ребеночка родить надо… Вот что тебе надо, Лаурочка… Ты на меня не смотри. Я захочу — приведу — выгоню… А ты — другая. Ой как же тебе семья нужна!
Лаура удивленно гладила Настю по спине. Она не любила таких разговоров, но Настя была так искренна, так нежна, что Лаура, сама не понимая зачем, сказала:
— Настя, за мной мой профессор ухаживает…
Настя вскочила:
— Женатый?
— Нет, разведен…
— Иди! — закричала Настя. — Он — старый?
— Как Иван, наверно…
— Хорошо! — уперлась руками в бока Настя. — Мужик должен быть старше!
Лаура рассмеялась. Настя придала ухаживаниям Макарова свою, чистосердечную реальную окраску. Лауре сделалось очень легко.
И, как будто дождавшись этой легкости, Макаров позвонил. Лаура растерялась:
— Василий Николаевич… Мне даже не верится, что это вы.
Настя подбежала, стала рядом, расширив глаза, кивала счастливым лицом, выговаривала губами без звука: по-зо-ви! По-зо-ви, дура!
23
Танька слабенькая, но уже, несомненно, выздоровевшая, грелась в постели возле Анны. Анна косилась, рассматривала ее лицо. Полуприкрытые Танькины глаза были точной копией глаз Иванова. Анна улыбнулась:
— Папа у тебя урод уродом, а ты — красивая.
— Почему урод уродом? — вмиг подняла веки Татьяна. Анна ткнула носом в Танькину щеку. Теперь Танька была похожа на Юлию Семеновну.
Иванов собирался в колхоз к тридцатитысячнику Владлену Александровичу Цыбульскому.
Цыбульского подарил ему Чернецкий:
— Помнишь летчика, которого Сталин послал в Израиль?
— Героя?
— Это — дядя Владика. А Владик — это поэма! Как раз для тебя! Мы с ним учились вместе, в Ифли. Он был старше меня на два курса… Неукротимый парень!.. Был комсоргом… Теперь он нас завалит хлебом, молоком и бифштексами!
Иванов загорелся интересом.
Владик Цыбульский восхищал своей неукротимостью. Он ушел защищать Москву с московским ополчением, попал в плен, бежал из плена, собрал партизанский отряд, пробился через фронт и попал на Воркуту за то, что был в плену. Он тайным письмом велел своей жене Галине отречься от него публично, чтобы не портить жизнь их сынишке. После освобождения Владик приказал Галине — кандидату исторических наук — влиться в ряды тридцатитысячников, славной армии энтузиастов, бросивших по призыву партии города, чтобы поднимать сельское хозяйство. Он прибыл в колхоз, где Галина была председателем, и стал учительствовать в местной школе, зарабатывая право снова вступить в ряды партии.
И, едва став кандидатом, Владлен Александрович Цыбульский потребовал в райкоме дать и ему колхоз.
Теперь это была семья председателей колхозов.
Цыбульский вызвал на соревнование свою жену.
Секретарь редакции Гурский нашел в этой ситуации что-то от оперетты, но сказал, что нам такая оперетта нужна. Иванов и сам хотел посмотреть на городских энтузиастов, осуществителей новой народнохозяйственной затеи. Семья председателей колхозов по нынешним временам — как боевая тема — соответствовала требованиям эпохи.
Анна снисходительно относилась к тому, что основными героями мужниных писаний оказывались эпилептоиды или гипоманьяки.
Иванов вошел, сказал Татьяне строго:
— С моего места, как с теста!..
— Почему это — твое место? — приподнялась Татьяна. Теперь она была похожа на Лауру.
— Потому что — это моя жена.
— Подумаешь… Это она когда-то была твоя жена. А теперь это — моя мама.
— То есть, как это? Что же теперь — она не моя жена?
— Теперь, — присела Татьяна, обняв коленки, остро торчавшие под длинной рубахой, — теперь это не имеет значения, потому что я уже есть… Я уже большая, а вы думаете, что я еще маленькая…
— Та-ак, — присел на край постели Иванов, — яйца начинают учить кур.
Он смотрел на дочку, на жену и улыбался, видя их острое сходство.
— Папа, знаешь, на кого ты похож? На тетю Настю…
Анна рассмеялась.
— Какая ерунда! — встал Иванов.
Татьяна тоже рассмеялась, и они с Анной стали толкаться, обниматься, счастливые от того, что толкаются, отнимаются и веселятся.
24
Катерина Дементьевна явилась неожиданно, по-деревенски, без звонка. Явилась она с гитарой в дерматиновом чехле. Открыл ей Сергей. Увидав длинного отрока в черном мундирчике, Катерина Дементьевна прислонила гитару к стенке и всплеснула руками:
— Сережа! Ты?
— Так точно, — ломаным голосом ответствовал отрок.
Катерина Дементьевна не видела мальчика десять лет. Она порывисто обхватила его. Сергей покорно принимал объятия толстой невысокой седой женщины, догадываясь, что это, должно быть, фронтовая подруга матери.
— Катенька! — закричала Настя и, оттолкнув Сережу, бросилась обниматься, целоваться.
Сергей Суровцев подумал, что сейчас они станут его рассматривать, удивляясь, как он вырос. Это свойство взрослых людей, особенно женщин, вызывало в нем какое-то сострадание к их глупости. Он тихо отступил и шагнул в боковую комнату (бывший кабинет Карла Краузе). Он почему-то подумал, что гостья —
