Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Устроили в церкви склад — хранить посевной материал — восемнадцать мешков озимой пшеницы пополам с камушками.

Теперь же здесь снова был клуб. Над входом построили кинобудку с двумя амбразурами, кино пускали прямо на выбеленную стену, сквозь которую все же проступали росписи. Особенно виднелась вздетая рука с двумя перстами.

Владлен Александрович вел собрание жарко, ненавистным криком, махая над головою кулаком. Слабая тень металась по задней стене.

Колхозники сидели на лавках, курили, глядя в каменный пол, затянутый несдираемой грязцой. Колхозницы же глядели вперед, на председателя.

— Это мог сделать только враг! — неистово кричал Владлен Александрович. Голос у него был высокий, но могучий, обволакивающий медью, неотпускаемо. Кричал он, конечно, дело: везли с токов зерно в худых кузовах, рассыпали половину.

— Чей это хлеб? — рванулся от стола к народу Владлен Александрович. — Чей, я вас спрашиваю?

На лавках задвигались. Спрашивал, не шутя, надо было отвечать, глаза председателя белели скаженным гневом.

— Государственный, — нехотя отозвались сзади, из-под будки.

— Государственный?! — аж взвился голосом до петуха председатель. — Государственный?! У вас мозги заплыли ленью! Вы даже не думаете, что говорите! Это ваш хлеб! Ваш! Колхозный! Это — ваша собственность!

Он метнулся назад к столу, сорвал с него счеты, тряханул над головою костяшками, выскочил вперед, держа счеты над народом:

— Смотрите! Все смотрите! Сорок восемь центнеров хлеба — воронам! Воробьям! (Щелкнул четыре и восемь костяшек, люди — подняли головы, смотрели.) Четыре гектара псу под хвост! (Оставил одну и две костяшки — двенадцать, гектарный урожай, тряханул счетами, бросил на стол.) До каких же это пор!

Голос звенел над головами. Сзади из-под будки примирительно донеслось:

— Мы говорили… Гвоздей не было…

Цыбульский не успел вскричать, поднялась женщина, высокая, лицо обернутое платком, безучастное, но сказала грозно:

— Птицу хотели заводить. Вот она — птица! В тюрьму его! В тюрьму!

— Круто берешь, — пробурчали за женщиной.

— Круто?! Да хоть бы он пропил этот хлеб — не обидно!

— Тогда уж точно — тюрьма. Лагерь.

— Товарищ председатель! Надо нам закон какой страшный, чтоб боялись! Ну — нету наших сил!

Иванов гостил у Цыбульского уже третий день.

Варваровка находилась в пятнадцати километрах от районного центра, который по старой памяти называли Константиновкой. Никак не могли привыкнуть к тому, что Константиновку сразу после войны сделали городом Зерноградом.

Когда Иванову было пять лет, Юлия Семеновна привезла его в Константиновку жить у Настиного деда Григория Семеновича Горпиненки. Станция, на которой когда-то встречал его и Юлию Семеновну Настин дед, была теперь узловой, огромной. До Варваровки ходил от нее автобус.

В трех километрах от Варваровки, на изрезанной оврагами земле, в высоких осокорях разместилось сельцо Битюги, где председателем колхоза состояла жена Владика Цыбульского Галина Петровна.

Небольшая саманная хата — правление колхоза имени маршала Жукова — стояла на бугре, а возле нее на завалинке сидели мужики и вдумчиво курили самосад, завернутый в газетную бумагу. Они чего-то ждали и могли ждать, судя по их виду, бесконечно. В хате, на лавках, вмятых в глиняный пол, тоже расположились мужики с куревом и несколько громогласных баб, доказывающих что-то друг другу.

Увидев нестарую городскую женщину с опухшим от постоянной бессонницы бесцветным лицом с кроваво-красными от усталости глазами, Иванов ругнул про себя Гурского за его болтовню об оперетте. Галина Петровна плохо понимала слова, как будто была глуха. Она смотрела бессмысленно. Это была усталость непреодолимая, болезненная.

Говорить о соревновании двух колхозов, которыми управляют муж и жена, было бы просто чудовищно, кощунственно. Однако широкая баба в сатиновой косынке, в мужском пиджаке с отвисшими лацканами кричала именно про соревнование:

— Галина Петровна! Знамя они отберуть! У нас восемь лошадей некованые! Вот сидять, махру садять! Кто ковать будеть? Зерно на токах, сучий ты сын! Четыре полуторки ваш мужик перехватил!

Какой-то парень дружелюбно перебил:

— Шефы подводют… Сулили пятитонку — где она?

Неожиданно вбежал Владик, увидел Иванова:

— А! Ты уже здесь?

И — Галине:

— Я буду ставить вопрос на райкоме! Твои люди за полбутылки переманили шофера! Мы не дадим тебе поощрять пьянство! Ты ответишь партийным билетом!

— Чего? — закричала баба в сатиновой косынке. — Чего ты вылупился, Владлен Александрович? Я бутылку дала! Я! А Петровну не трожь!

Муж и жена смотрели друг на друга — он ненавистно, люто, она — бесчувственно, как будто не было между ними никогда ни ласки, ни улыбки, как будто не она от него родила сына Аркашку.

Иванов вышел.

Цыбульский жил с одной почкой.

Двадцать часов в сутки на ногах, в бешеном самоистязании — надолго ли его хватит? Про почку колхозники знали, но не жалостью одаряли недуг председателя — удивлением — чем все-таки держится человек? Искромсанный, изувеченный, а страшный в гневе. Ho, долго ли протянет? Должно быть, вскорости нового пришлют. А новый — что? Если из этих тысячников, городских, значит — бешеный. Впрочем, супруга, Галина Петровна, председательствует без крика, но и она — не сахар. Временные это все люди, временные…

— Владик, — спросил Иванов, — неужели ты знаешь, что делать, чтобы поднять сельское хозяйство?

— Стрелять! — вскрикнул Цыбульский. Глаза его белели гневной истиной. Он отвел их и сказал тише: — Если бы у меня был наган…

Иванов опустил голову:

— А закон?

Неожиданно Цыбульский расхохотался сумасшедшим смехом:

— Закон?!

И вдруг приблизился к Иванову, глядя исподлобья, и, вбирая голову в плечи, заговорил нарастающим голосом:

— Большевики вывели дикого русского мужика на единственно правильную дорогу! Мы открыли для него все возможности, чтобы он стал личностью! Личностью, не скотиной! Чтобы он жрал не отбросы, а человеческую еду! Чтобы он жил не в хлеву, а в человеческом доме! Чтобы он думал! (Цыбульский уже кричал, стукая себя костистым кулаком по лбу.) Думал! Думал!

— Но он — не хочет, — тихо сказал Иванов.

— Не хо-чет? Значит, все это — напрасно! Значит, меньшевики были правы?! Значит, народовольцы с их дикой характеристикой русского народа одержали верх над твердыми искровцами?! Значит, не было ни пятого года, ни семнадцатого? Значит, не было коллективизации? Значит, кулаки не стреляли из обрезов?..

26

Профессор Макаров писал:

«В первой Малой советской энциклопедии, в томе, вышедшем в 1931 году, сказано:

„Паранойя (греч.) — помешательство, особого рода душевная болезнь. Характерный признак — наличие систематизированного бреда. Параноик медленно развивает стойкую систему бреда, представляющую переработку жизненных переживаний, при полной сохранности формальной правильности мышления, чувствования и поведения. Излюбленные темы параноиков: бред преследования, ревности, сутяжничества, величия. Заболевание неизлечимо. Длится всю жизнь. На почве бредовых идей могут совершаться преступления. Параноики умеют иногда скрывать