Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Интересно сравнение этой статьи со статьей во втором издании, в томе, появившемся уже в 1938 году: „Паранойя (греч.) — термин, введенный Кальбаумом (1863) взамен „сумасшествия“ для обозначения душевных расстройств, характеризующихся нарушением рассудочной деятельности. Характерный признак П. — наличие систематизированного бреда. Параноик медленно развивает стойкую систему бреда, представляющую всегда переработку жизненных переживаний и конфликтов, при полной сохранности формальной правильности мышления, чувствования и поведения. Излюбленные темы параноиков: бред преследования, ревности, сутяжничества, величия. Заболевание трудно излечимое. Параноики умеют иногда скрывать свой бред, сохраняя в известной мере свою работоспособность. Поскольку в основе развития П. лежат конфликты между личностью и общественной средой (что типично для классового общества), постольку П. является болезнью, свойственной антагонистическому обществу, особенно капиталистическому; в социалистическом обществе устраняются основания для конфликтов, порождающих параноический бред“.

То, что паранойя свойственна только антагонистическому обществу — само по себе — бред. Надо думать, энциклопедисты знали, кто главный параноик, и трепетали от ужаса».

27

Сестра!

Я выслала лекарство тотчас и молю Бога, чтобы оно не опоздало.

Я далека от мысли, что ты мне ответишь, еще дальше, чем от тебя. Не тревожь свою совесть, сестра, если совесть твоя не позволяет тебе знать нас.

Но есть Бог, Он над нами был, когда нас не было, и пребудет, когда нас не станет. Дети не должны умирать, сестра, это превыше совести. На детях нет вины.

Прощай, сестра. Или до свиданья. Сердце мое открыто для тебя и в этой и в следующей жизни.

                                             Мари

Письмо было написано по-французски, Юлия Семеновна прочла его залпом, без запинки, ничуть не удивившись, что помнит язык. Но письмо на этом не кончалось. Внизу и далее на обороте была приписка на русском языке:

Р. S. Юленька! Телеграмму подписала Лаура, моя племянница. Она так и написала «твоя племянница Лаура». Представь себе, как я была осчастливлена этим дружеским salut! Мы с Сергеем и с детьми долго обсуждали, сколько бы ей могло быть лет? Это нас очень занимало, и, если бы не ужасное содержание телеграммы, мы бы обязательно отпраздновали рождение нашей милой Лауры. Сергей предполагает, что она родилась еще до войны и что бедная крошка — ея дитя. Я же помню, что у тебя есть еще сын, которому сейчас, по моим подсчетам, должно быть лет тридцать семь. Лаурочка слишком молода для такого испытания, береги ея Бог! Если же это ея малютка, то сколько же ему или ей лет или даже месяцев? Наш врач доктор говорит, что если крошке более трех лет, то болезнь менее опасна. Юленька! Мы молимся об этом ангелочке!

Приписка была без подписи.

Юлия Семеновна прочла письмо еще раз и вспомнила сестру, которая, когда писала, прижимала ручку не одним пальцем, как все люди, а двумя — указательным и средним. Сестра писала старательно, почерком твердым, писарским, но без затей и завитушек. Сестра рано научилась писать. Она писала всегда грамотно, и грамота ее была несокрушима. Она до сих пор писала с ятями, хоть уже и без еров. Твердые знаки, обрубленные революцией, отсутствовали, яти тоже попадались не везде, но почерк был детский, не разрушенный ничем.

Юлия Семеновна заплакала.

Она плакала тихо, не ощущая ни тоски, ни облегчения.

Она позвонила Лауре:

— Почему ты мне не сказала, где вы достали лекарство для Танечки?

— Мать! Ты у нас как меч правосудия! — откликнулась Лаура.

— Перестань паясничать! — крикнула в трубку Юлия Семеновна.

Лаура ответила спокойно и зло:

— Что случилось? Танька уже бегает, что тебе еще нужно?

— Почему ты не посоветовалась со мною?

— Я хотела, чтобы Танька жила!

— Но ты могла бы сказать мне! Неужели я бы не достала для своей внучки лекарства?

— Ты уже не достала! — не сдержалась Лаура. — Ты вспомни! Ты сказала, что тебе обещали на следующей неделе! А на следующей неделе ей уже нужен был бы гроб! Гроб тебе не обещали? Это легче, чем лекарство! Не бойся! На тебя не упадет тень! Летчик принес лекарство мне домой!

Лаура почувствовала, что нужно быть мягче, она спросила спокойно, даже извинительно:

— Мама, ты получила письмо от тети Марии?

Юлия Семеновна молчала.

— Мама… Мамочка… Ну, прости.

— Лаурочка, — сказала Юлия Семеновна, — я получила письмо… Только оно очень долго шло.

— Ничего, мать, письмо — не лекарство! — подбодрила Лаура.

— Ты знаешь, — сказала Юлия Семеновна, — тетя пишет… Тетя пишет… Мне даже странно… Мари и вдруг — тетя?.. Лаурочка… Она всегда была такая маленькая…

Теперь Лаура догадалась, что мать плачет:

— Мам… А, мам… Ну, не реви… Была маленькая, стала большая… Значит, выросла Радоваться надо!

Юлия Семеновна положила трубку и вдруг окостенела от ужаса: Лаура живет с Настей! Французский летчик приходил к ним! Как это отразится на карьере Насти?

Но тут же она почувствовала облегчение: до каких пор ее будет преследовать страх? Что за мерзость? Она снова позвонила Лауре:

— Дочурочка! Я с тобой плохо говорила, извини. Вы хоть угостили летчика чаем?

— Конечно, мама! Мы ему зажарили барана на вертеле!

Юлия Семеновна облегченно рассмеялась:

— Я так счастлива, что ты сохранила присутствие духа!

Юлия Семеновна напрасно тревожилась о Насте.

28

Маленькая церковь на краю Воробьевых гор стояла отчужденно, как бы сама по себе. Огромное здание университета сверкало тысячами окон, шпиль, подсвеченный прожекторами, был тяжел, толстоват. Здание сияло непререкаемо, всем видом своим будто надвигаясь на край горы, на маленькую церковь с кругленькой крышей и узкой колоколенкой.

Лаура хотела сказать Макарову, что там, где она была, старые женщины (а даже несколько молодых) тайно от начальства молились. Она и сама чувствовала потребность молитвы и, не зная ее, стесняясь почему-то спросить, молилась — не словами, а каким-то неизвестным ей прежде состоянием. Макаров, наверно, атеист. Конечно, он не станет ее осуждать, но в душе непременно посмеется. Она уже жалела, что пошла с ним на Ленинские горы смотреть, как пролетит первый в мире искусственный спутник Земли.

— Я иногда прихожу сюда, — сказал Макаров, когда они оказались возле маленькой церкви.

— Зачем? — удивилась Лаура.

— Не знаю… Это один из немногих храмов, где еще горит лампадка… Лампадки должны гореть… Когда они гаснут — наступает мрак…

— От вас это странно слышать, профессор, — сказала Лаура.

Макаров слышал Лауру хорошо, тонко. Глухота его будто пропадала, когда говорила Лаура.

— Называется — Троица в Воробьях, — сказал Макаров.

Лаура, сунув руки в карманы, смотрела на колоколенку, на круглую крышу под крестом:

— Троица в Воробьях… Какое-то детское название…

— Не детское, естественное… Хотите — войдем… По-моему, сегодня