Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Иван не имел права на московскую прописку. Родился он не в Москве, до войны жил не в Москве. К кому же он прибыл? К матери? Настя злилась на Юлию Семеновну: зачем она изломала жизнь собственному сыну? Но, с другой стороны, в тот страшный год, когда взяли Карла Яковлевича, Ванька, как дурной, мог такого наболтать, а может быть, и наболтал, что загремел бы и сам и всех остальных погубил бы.
Но вот он приехал — ничем не похожий на прежнего, и надо ему кушать, а он не добивается и этого. Настя одна в доме ждала развязки, воображая, какова она будет. Придут и — вышлют. К кому прибыл? К матери? Ну, если он так любит мать, пускай забирает ее к себе по месту своего жительства. Но самое опасное заключалось в том, что у Иванова вообще не было прописки. Паспорт был (выдали в обкоме), а прописки так и не поставили. Для обкомовских это, может быть, и неважно было, но теперь он был не обкомовский, а вообще — никакой.
Беспомощность вообще раздражала Настю, а беспомощность Ивана — мучила. А может быть, расписаться с ним? Чего проще? Распишемся, и он, как законный муж, будет проживать официально, не опасаясь неизбежной ночной (непременно ночной) проверки.
Но мысль эта, пришедшая ночью, когда она размышляла, как быть с Ваничкой, почему-то огорчила Настю. Иван тогда еще — до войны — так легко расстался с нею, и расстался не потому, что любил Варю, а потому, что никого не любил. Но что было, то сплыло, и теперь для Насти смыслом жизни оказался Сереженька. Иван брал его на руки, возился с ним, как умел, а Настя чувствовала, что делает он это для нее, для Насти, чтобы привлечь ее, напомнить о том, что было. Мальчик был для Ивана чужим ребенком, и Настя плакала оттого, что ничего нельзя изменить.
— Ты любила Ивана? — глухо спросила ее Лаура.
— Любила, — сказала Настя.
— И сейчас любишь.
— Может, и люблю.
— Так женитесь.
— Нельзя, Лаурочка.
— Почему нельзя?
— Потому, что он еще маленький… Он еще с одного детского садика с Сереженькой. Сереженьке взрослый человек нужен.
— А тебе?
— Не обо мне речь. Вырастешь — поймешь.
Настя старалась подбодрить Ивана:
— Ваня! Сходи к Володе Каблукову, он поможет, надо же куда-то тебе — в институт или на работу.
— Боишься, что я вас объедаю?
— Дурак ты, Ваня… Был дураком, дураком и остался…
— Ладно… Прости… Я сам не знаю, чего мелю…
— А не знаешь, так — слухай… Иди к Володьке!
— Я, пожалуй, к Красовицким схожу, — вдруг сказал Иван, и Настя обрадовалась, даже засияла счастливыми глазами:
— Сходи, Ваничка! Сходи! Господи, Ваничка! Жить надо, жить!
Лаура была на вечерних занятиях, Настя привела из садика Сережку — на выходной день. Настя надевала теперь свои награды, когда являлась в какое-нибудь учреждение, даже в садик. Она пришла, раздела мальчика, подняла на руки, стала тыкаться носом в толстоватые щеки. Мальчик смеялся: щекотно было.
— Юличка Семеновна! А мы полкило прибавили! Ваничка пошел к Красовицким?
Юлия Семеновна не успела ответить — в дверь постучали резко, Настя вздрогнула: пришли, наконец, хорошо— Ваньки нету дома!
Явились трое. Пожилой милиционер, молчаливый тихий парень — слесарь домоуправления и шустрая молодая деваха в стеганом ватнике.
— Паспорта! — сказала деваха, едва войдя.
Настя держала на руках ребенка:
— Хоть бы здрасьте сказала…
Деваха сунулась было в комнаты:
— Тут у вас непрописанные живут!
— Юличка Семеновна, — крикнула Настя, — подержите Сереженьку…
Юлия Семеновна вышла, напуганная, покорная, взяла на руки мальчика. Настя вздохнула, как бы набралась воздуха и — на непрошеную гостью:
— Ты где была, сволочь, когда я кровь за Родину проливала? Ты где была? Талонами спекулировала, зараза? Карточками?
Деваха струхнула, но собралась:
— А вы не кричите… Тут у тебя хахаль непрописанный живет!
Молчаливый парень вышел на площадку, закурил, ждал, ни слова не говоря.
— Дверь закрой! — закричала Настя.
Милиционер почувствовал приближение драки:
— Гражданочка, гражданочка… Надо соблюдать паспортный режим…
— Я, что ли, к вам пришла? Это вы ко мне в дом пришли!
— Имеем право! — крикнула деваха.
— Я тебе дам — право! Я тебя сразу узнала, стерва! Вон отсюда!
— Ты у меня еще поплачешь! — пригрозила деваха. — Ордена нацепила? В Ташкенте купила ордена?
Настя расхохоталась неправдиво, нервически:
— Я у тебя поплачу? Я тебе такой Ташкент устрою — юшкой умоешься!
Деваха с милиционером вышли, Настя хлопнула дверью.
Юлия Семеновна испуганно прижимала к себе мальчика. Сережа молчал, смотрел распахнутыми глазами.
— Настенька, ты что — знаешь эту особу?
— Я их всех знаю! — еще не остыла Настя. — Я их с первого глаза знаю… Юличка Семеновна, а Ваничке ночевать дома нельзя… Они теперь не отцепятся…
— Но я же его мать!
— Юличка Семеновна, — не обратила внимания на глупость Настя, — пойду к Красовицким, заберу его и к дяде Павлу отведу… Это же какая сволочь стукнула?..
— Что значит — стукнула?
— Сереженьку покормите и — спать… Сыночек! Сейчас тебя бабушка накормит…
141
Красовицкие теперь жили в двух комнатах своей старой квартиры — на Арбате. Третью занимал еще с войны военный Василий Иванович Чапыгин — почти Василий Иванович Чапаев. Комната всегда была заперта — Василий Иванович служил на Дальнем Востоке и в Москве бывал нечасто. Приезжал он весело, всегда привозил
Александре Михайловне то кедровых орешков, то красивую раковину, а в прошлый приезд — настоящее японское кимоно и маленький корешок женьшеня — профессору.
— Настоять на спирту, — подмигнул он Красовицкому, — старость отступает.
Чапыгина подселили, когда Красовицкие были в недолгой эвакуации. Он встретил хозяев радушно, будто знал их всю жизнь, и извинился за «самовольное нахальство». Как это ни странно, Василий Иванович не вызвал неприязни Красовицких. Александра Михайловна с того страшного дня, когда стало известно о гибели Вари, испытывала постоянный страх. Профессор тайно наблюдал за женой, слушал ее стоны, крики во сне, исходил сердечной болью, когда она пугливо ходила по квартире. Он понимал, что психика Шурочки сдвинута, и понимал также, что вернуть ей здоровье уже не
