Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Рассказывай!
Иванов почувствовал, что рассказывать, собственно, не о чем. Ну, работал в шахте, ну, учился в Политехническом, ну, воевал, ну, отозван был восстанавливать хозяйство. Все это укладывалось в три слова, все это было будто не было. Но Володька как-то умел выхватывать из рассказа подробности, расспрашивая о них так, что выходило, будто Иван решил вступить в ряды рабочего класса, что решил он учиться, чтобы принести еще больше пользы Родине, что ушел он на фронт добровольцем, что был принят в ряды ВКП(б) без кандидатского стажа как участник боев, что был он на фронте вожаком молодых воинов. Иванов слушал Володьку с интересом. Он слушал, приобретая значение в собственных глазах. В биографии было все, кроме бедной Варвары и бегства от Дроботова. О Варваре он не сказал ни слова, о бегстве же — сказал.
И тогда Володька преобразился.
— Что же ты так, Ваня, даже с партучета не снялся…
— Куда я снимусь, Володя?.. Я сел на поезд и — уехал.
Он хотел было сказать о Варваре, о том, как она читала стихи, о том, как она удержала его от гадости и лжи и удержала тем, что погибла. Но говорить о Варваре он не мог. Он не говорил о ней никому и скорее сказал бы Насте, чем Каблукову. Но даже Насте он не говорил о Варваре.
— Как же быть, Ваня, — сухо и даже напуганно толковал Каблуков, — отклоняться надо, понимаешь… Обманывать органы… Ну, допустим, в отделение милиции мы напишем… Просьба прописать к матери…
И вдруг посмотрел на Иванова с какой-то шкодливой надеждой:
— Женился б ты, Ваня… Сейчас девки аж горят… А самые красивые пасутся в Путинковском, в Радиокомитете… Прописался бы у жены… И там бы — что-нибудь придумали… А тут — что делать? ЦК ВЛКСМ на работу тебя не вызывал… Понимаешь, что я на себя беру?.. Эх, Ваня, неорганизованный ты человек… Слушай! А может быть, тебя в редакцию пристроить? (Каблуков даже обрадовался). Ты ж когда-то стихи писал! Пойдешь?
— Я, Володя, теперь куда хочешь пойду…
— Прекрасно! Одно дело — ЦК вызывает, а другое — ЦК рекомендует. Понимаешь?
Иванов понимал только, что Каблук придумал нечто, облегчающее свою задачу.
Визит к Володьке Каблуку преобразил Иванова. Он вдруг почувствовал, что встреча эта вернула ему что-то утраченное и, как говорила Настя, «напружинила» его.
В редакции, куда его определил старый друг, к Иванову отнеслись добродушно и заказали стишок в первомайский номер. Иванов стишок сочинил и тут же предложил съездить на какой-нибудь завод за репортажем в стихах. Это было ново, редактор одобрил идею.
Но, собираясь за репортажем, он почему-то даже не вспомнил о том разбитом заводе, где магнитные краны растаскивали железный хлам, с которого капали не подверженные магнитному притяжению кости и черепа. Иванов повеселел духом. Надо было отдалять от себя все, что наталкивало на размышления.
Он еще не понимал, что, едва выбравшись из прежней пустоты, он ввергает себя в новую, в ту самую, от которой предостерегала его бедная Варвара. Он этого не понимал. Он хотел жить. Он ездил, писал, его печатали. Редактор знал, что печатать, а Иванов знал, что надо писать…
142
Встреча с Чернецким — неожиданная — возле Кропоткинского метро поразила Иванова. Рядом с Чернецким стояла худенькая, конопатая, какая-то кривоногая некрасивая девчонка с огромным животом. «Сестра», — подумал Иванов и ощутил болезненную тоску, ту самую, которую должен был ощутить тогда, в сорок четвертом году, когда Чернецкий рассказал ему, что у Насти — ребенок. Должен был, но не ощутил. И теперь сделалось ему больно, нехорошо, безнадежно одиноко. Он пожалел, что бросился к Чернецкому с радостью, не сообразив (видел же!), кто находился рядом.
— Ну, ты раздобрел! — радовался Чернецкий. — Позволь тебя представлю я…
«Сестра!» — ударило Иванова в висок.
— Моя жена Наталья Дмитриевна…
Иванов рассмеялся. Он рассмеялся счастливо, облегченно, как после ушедшей вдруг боли. Перед ним застенчиво улыбалась красивая, худенькая, молоденькая женщина с тяжелым, будто чужим, животом под просторным балахоном. Несильным полудетским ногам было трудно держать груз, она все время переминалась. Коричневатые конопатинки — таинственные предродовые пятна — были лишними на небольшом застенчиво-виноватом лице, как лишними казались бисерные капельки над пухленькой верхней губой.
А Чернецкий тарахтел:
— Мой фронтовой друг, мужественный комбатант, то и дело спасавший мою жизнь под действительным огнем неприятеля!..
— Пошел ты к черту! — обнимал Чернецкого Иванов. — Пошел ты к черту, старый дурак!
И хохотал от счастья, что это — не сестра, а жена.
— Витя, — вдруг, дрожа дыханием, как втягивая в себя слова, побледнела Наталья Дмитриевна, — Витя… Я-. Витя…
— Держи ее! — закричал Иванов. — Держи! На скамейку! Я сейчас!
Он, сигая через ступени, выскочил на площадь, замахал руками, закричал милиционеру страстно, отчаянно:
— Женщина рожает! Женщина рожает!
Милиционер, должно быть, проникся его отчаяньем, засвистел, поднял палку, останавливая машину.
Машина была военная — «виллис».
За рулем сидел сверхсрочный старшина с медалями на груди — за взятие, за взятие… Отдельно висела медаль «За отвагу» на старой красной ленточке. Иванов увидел — пожалел, что переделал свою медаль по-новому. Хоть и положено теперь носить медаль эту на голубеньком с синим обрезом муаре, сложенном в пятиугольник, впритык к другим разноцветным пятиугольникам, а жаль — красная ленточка говорила о самых страшных годах отступления. Заслужить старую медаль было куда тяжелее.
Начальником «виллиса» был толстый неуклюжий майор с единой Красной Звездой на кителе. Он поначалу заартачился, но милиционер взял под козырек и сказал, неожиданно для его простоватого лица:
— Взываю к вашему гражданскому чувству.
— Взываешь, — проворчал майор, — а мыть машину, кто будет?..
— Что же, на вашей машине крови никогда не было? — вскрикнул Иванов.
— Давайте свою жену, — угрюмо сказал майор.
Наталья Дмитриевна доплелась, кусая губы. Пот боли уже не бисерился, он крупно проступил на лбу, на подбородке. Она через силу умостилась на задней лавке. Чернецкий с Ивановым вскочили сзади — где запасное колесо.
— Два мужа, что ли? — лениво спросил майор. — Куда ехать?
— Знаю, — лениво сказал старшина.
Чернецкий молчал, только поглаживал жену по плечику. Машина катилась быстро, шустро, обгоняя то троллейбус, то грузовик.
— С какого фронта? — не оборачиваясь, спросил майор, желая, должно быть, унять недружелюбие.
— Второй Украинский! — откликнулся Иванов.
— Что-то я вас там не видел…
— Так и я вас там не видел, майор!
— Фронт большой, — примирительно сказал старшина.
Наталья Дмитриевна кусала губы, задыхаясь от разрывающей боли.
Возле клиники Грауэрмана — минут через десять — ей стало немного легче. Ее уложили
