Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Каково ваше мнение, товарищ Хольцман?

Хольцман развел руками и вздел брови, не поднимая глаз:

— Сделано все возможное…

— Возможное не имеет пределов, — сказал Коба, глядя в упор.

Хольцман почувствовал этот взгляд, поднял глаза и увидел желтоватые блики в его тяжелых припухших веках, тронутых рябинками.

— Две каверны в правом легком, — пробормотал Хольцман, не смея отвести взора… — Верхушка левого в стадии распада…

— Но лечат же это в конце концов! — ударил вдруг ладонью по столу, покрытому простыней, Коба.

Хольцман вздохнул:

— Товарищ Сталин, мы еще очень мало знаем о туберкулезе… То есть мы знаем много, но очень мало умеем… Палочка Коха находится в непробиваемом жировом панцире… Чтобы его разбить, необходимы особые препараты, которых пока еще нет…

— Вы хотите сказать — вообще нет или у нас нет? — спросил он, подойдя к окну и глядя в заснеженный двор лечебницы.

— Вообще нет… Пока, — сказал Хольцман.

Коба резко повернулся:

— А французская сыворотка?

Хольцман смутился:

— Если вы имеете в виду бациллы Герена и Кельметта…

— Да! Именно их я имею в виду!

— Товарищ Сталин, препарат бэцэжэ прививают новорожденным… Это средство профилактическое… На взрослых…

— Откуда вы знаете все наперед? — перебил Коба. — Надо пробовать! Надо пробовать все! Партия не может потерять такого большевика, как товарищ Егор!..

И снова повернулся к окну.

Хольцман виновато смотрел на него, понимая его тревогу, потому что сам Хольцман знал, что Иванову осталось жить несколько дней.

Коба, не оборачиваясь, поднял голову, глядя на ясное небо за окном, и тихо сказал:

— Я же вылечился… Кумыс он пьет?..

Хольцман вздохнул:

— Товарищ Сталин, больной Иванов получает…

— Это для вас он — больной, — перебил Коба, не оборачиваясь, — мы все еще в плену этих старомодных негуманных отношений врача к пациенту… Больной… Если человеку всегда напоминать, что он больной — он никогда не выздоровеет…

В щель форточки, затянутой кисеей, пробивался солнечный февральский морозец. В кабинете Хольцмана было бело и тихо. Большая фигурная чернильница — полфунта чернил — стояла на мраморной доске с фиолетовыми пятнышками. Толстая ручка с пером — восемьдесят шесть — лежала в ложбинке рядом с красным карандашом Фабера.

— Вы наложили пневмоторакс? — обернулся Коба.

— Разумеется, — удивился Хольцман.

— Сколько кубиков получает товарищ Егор? — пронзительно всматривался в Хольцмана Коба.

— Триста кубиков, — ответил Хольцман, чувствуя неприятное ощущение студента на экзамене.

— А когда вы наложили первое вдувание?

«Все знает», — раздраженно подумал Хольцман и сдержанно сказал:

— В июне двадцать второго года…

— В июне, — ткнул пальцем Коба, — а когда именно в июне? Какого числа?

«Какое это имеет теперь значение?» — подумал Хольцман и сказал:

— Восемнадцатого июня…

— Вы присутствовали при этом?

— Разумеется, — сдерживался Хольцман.

— У вас хорошая рука, — неожиданно мягко сказал Коба, — мы это знаем…

И, снова повернувшись к окну, несильно забарабанил пальцами по подоконнику:

— Уходят товарищи… Когда же мы наконец научимся беспощадно расправляться с болезнями?..

* * *

Юлия Семеновна сказала против воли:

— Егор, если их не раскулачить — они же приберут к рукам всю землю! Как будто революция делалась для них…

«Тебе-то что?» — хотел спросить Егор Иннокентьевич, но только вздохнул булькающей грудью. Вздохнул кратко, бессильно — нечем уже было вздыхать Егору Иннокентьевичу.

— Держитесь Кобы, — хрипло проговорил он, — Коба не допустит…

Юлия Семеновна спохватилась, хотела переменить сгоряча затеянный запретный разговор:

— Егор…

Егор Иннокентьевич молчал.

— Егор! — испугалась Юлия Семеновна.

Егор Иннокентьевич слышал ее испуг, но ощущение легкого, желанного покоя оказалось вдруг сильнее всего, чем он жил еще минуту назад.

— Егор!!!

Он не желал отвечать. Какая-то неясная лень, непривычная и чужая, наполняла голову его странным светлым блаженством, страшным ожиданием легкого взлета. Он почувствовал, что точно знает, когда остановится сердце. Грудь его уже не вздымалась, он услышал голос — но не Юлии, а сестричкин:

— Умер…

И тогда Егор Иннокентьевич слабо приподнял руку с двумя вытянутыми пальцами, чтобы сказать им всем, остающимся здесь, что пребудет с ними еще никак не меньше двух минут. Они что-то шептали, они взмахивали халатами, как чужими крыльями, тупой нечувствительный укол толкнул дряблую руку. Егор Иннокентьевич скосил глаза и из-под опущенных век спокойно, будто удостоверяясь — здесь ли, — посмотрел на жену — на последнее земное, что еще его касалось…

14

— Юлия Семеновна, — сказал Хольцман, — теперь нужно думать о мальчике… У него положительное Пирке… Пока мы знаем о туберкулезе только то, что это заразная болезнь… Должен вам сказать, что этого очень мало для того, чтобы с ним расправиться… Питание, питание… Это все вздор — питание… Упитанные погибают не реже, чем тощие… Нет лекарств, Юлия Семеновна, нет лекарств… Поэтому надо верить в природу. Когда нет лекарств, остается только солнце, воздух и вода…

— А вода еще зачем? — усмехнулась Иванова.

— Для гигиены, — печально покачал тяжелой головой Хольцман, — вам необходимо вывезти мальчика… Хорошо было бы в степь, на кумыс… И если бы он провел в степи несколько лет…

— Как несколько лет?

Она испугалась реально: жизнь сына была в опасности. Юлия Семеновна неосознанно, природным материнским инстинктом почувствовала беду. И — осознанно вздрогнула: надо спасать, надо защитить! Но — как?

Похороны Егора Иванова были громкими, с оркестром. Ворошилов прислал взвод красноармейцев — стрелять залпом над могилой. Коба прислал венок.

На Остоженке Юлии Семеновне дали комнату. Из губернского города прибыла Павловна, привезла Ваничку, ходила с сироткой на могилку, плакала, Юлию Семеновну все это уже раздражало.

Ко дню Ваничкиного рождения Наташа Толкачева использовала свое влияние в детском журнале: там на обложке поместили портрет мальчика, сделанный лучшим фотографом губернского города для сынишки самого председателя губисполкома. Ваничка благообразный, с ясным задумчивым личиком, в матросском костюмчике, сидел, накинув ножку на ножку, в высоких носочках и послушно смотрел в аппарат. Под фотографией напечатали стишок:

Думай не думай, а в пять лет

В октябрята ходу нет.

Вот будет лет восемь —

Тогда милости просим!

Фотограф был специалистом по детским снимкам. Он фотографировал благообразных барчат еще до революции.

Наташка радовалась журналу, Юлию Семеновну он не радовал: в сыне не было ничего пролетарского.

Большой фотографический портрет Егора в буденовке и в шинели с галунами-разговорами висел в проеме между окон. Свет мешал смотреть, и портрет казался темным, невыразительным. Хольцман подошел, присмотрелся и увидел следы ретуши. Портрет увеличивали с маленького неясного снимка. Щеки Егора были гладенькими, неживыми, а глаза почему-то черными, без бликов.

— Единственная фотография, — пояснила Юлия Семеновна. — Все, что осталось…

— Надо спасать мальчика, — сказал Хольцман и ушел.

Надо спасать! Надо!

Она стала выискивать в памяти