Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Разумеется, Павел! Это первое, что пришло в голову. Но это нехорошо — обращаться к Павлу. Он, должно быть, уже и забыл о ней (понимала, что лукавит). Нет, Павел где-то на Донбассе — едва ли там воздух так чист, как нужно Хольцману.
И вдруг — Лапидус! Ну, конечно, Лапидус! Он ведь знает крестьян!
И только она так подумала — как ей стало сразу легко и даже весело.
«Дорогой Исаак Израйлевич! Вы уже знаете о моем горе. Это большая потеря для партии. Я обращаюсь к Вам, как к товарищу Егора Иннокентьевича. Врачи говорят, что Ваничку необходимо вывезти в степь на два года, чтобы укрепить его здоровье. У мальчика положительное Пирке. Я не знаю, как это сделать, и набираюсь смелости надеяться на Вас. Помогите мне, Исаак Израйлевич. С коммунистическим приветом, искренне преданная Вам Ю. Иванова. Р. S. Надеюсь, Вы чувствуете себя хорошо: в последний раз, когда мы виделись, Вы выглядели молодцом. Ю. И.»
15
Павел Кордин прибыл в Москву, в ВСНХ.
Товарищ Мишель встретил его на Павелецком шумно, обнял радостно, братски и вдруг сказал конфузливо:
— Я вам снял нумер… Вам будет тесно у нас, пермете-муа?
Павел Кордин вздрогнул некоторой завистью: во взоре вспыхнула Юдифь. Вспыхнула и — исчезла.
— Я рад, Михаил Александрович… Кто же ваша избранница?
Товарищ Мишель заторопился, воскликнул не то гордясь, не то оправдываясь:
— Капитолина Степановна! Да вы знаете ее! Прекрасная женщина! Дочурка у нас — Ленина, Ниночка! Помните — она при вас родилась в те страшные дни! Она уже ходит, лепечет!
Павел Кордин вмиг вообразил брюхатую бабенку с чугуном (И-и-и! Картоха на всю артель!), потом радостные крики набитой битком квартиры и — товарища Мишеля в бекешке, накинутой на нижнее белье.
— А где ваша бекешка? — спросил Павел Кордин.
— Но ведь уже тепло! — ответил товарищ Мишель, оглядывая свою потертую кожанку.
— Вы, разумеется, счастливы?
— Конечно, Павел Михайлович! Я очень счастлив! Как будто я решил наконец важнейшую задачу своей жизни!
— Поздравляю…
— Капушка будет очень рада видеть вас! Я говорил ей о вашем приезде! Она вас помнит!
— Вы называете ее Капушка?
— Да! Вам нравится?
— Очень. Но я ведь всего на два дня, а дел много… Михаил Александрович, мы сможем наконец отказаться от поставок нам тонкого листа, если нам наконец позволят катать его на своем стане… Для своих нужд…
— А потом вы выйдете на рынок, я вас знаю!
— Пока не выйдем, Михаил Александрович… Пока своих потребностей немало… Пока — помогите нам унять административный энтузиазм ваших плановиков…
— Это — очень сложно! План, только план поможет нам справиться с этим разнузданным нэпом!
16
Горпиненко запряг Буланого в бедарку, посмотрел, подумал и распряг коня.
— Марья! — крикнул он. — Может быть, и ты поедешь?
Марья Романовна выглянула из хаты:
— Гриша! Як же я поеду?
— Ну да… Ну да… — согласился Горпиненко. — Ты ж дывысь, маты, шоб усе було, як треба…
Марья Романовна скрылась.
Горпиненко повел коня к бричке. Хотелось ему, конечно, прискакать за гостями в бедарочке, без дуги, на одном хомуте — как он видел картинку в журнале. Бега. Но, конечно, там шины дутые и коляска особенная. Бедарка, конечно, имела некоторое сходство, но все же была она, как бы сказать, не городская, а кругом деревенская.
Зимою можно было бы таких гостей встретить на саночках, тройкою. Буланый коренником, слева Розка, а справа Рыжий. Справный был бы выезд. И еще на саночки килым положить.
Но саночек таких у Горпиненко пока еще не было — все не доходили руки по причине теплой зимы, при которой они без надобности.
Григорий Семенович взял дугу и подумал прицепить балабончик — был у него такой гремок ясного звона, но застеснялся.
Так и явился на станцию в бричке.
Как признать гостей, Горпиненко не думал. Понимал, что не пропустит.
И действительно, едва остановился поезд, он увидел, как из вагона заторопилась молодая женщина и приняла от кого-то мальчонку.
Поезд стоял тут всего две минуты. Горпиненко кинулся к вагону, расплываясь улыбкой:
— Со счастливым прибытием…
Женщина обернулась, и улыбка пропала на Горпиненкином лице, настолько красивой она ему показалась. Тихий тощий мальчонка робко смотрел на него, держась поближе к мамаше.
Женщина протянула руку и не сказала, а скорее пропела:
— Здравствуйте, Григорий Семенович!
Горпиненко сунул кнут в голенище и двумя руками, осторожно, чтобы не раздавить, принял рукопожатие:
— Со счастливым прибытием, уважаемая Юля Семеновна.
Иванова рассмеялась:
— Вы — Семенович, а я — Семеновна!
И вспомнила Хольцмана, который тоже был Семенович.
— Бываеть, бываеть, — растерянно забормотал Горпиненко, — такие предзнаменования… В общем как бы приятное совпадение.
Он не выпускал ее руку. Иванова почувствовала смущение Горпиненки:
— Ваня! Дай ручку Григорию Семеновичу..
Горпиненко отпустил Иванову и присел на корточки перед мальчонкой:
— Наше вам с кисточкою, Иван Егорович! — сказал он и подмигнул.
Мальчонка робко улыбнулся, прислонился к Юлии Семеновне, но ручку протянул.
— Ничего! — заявил Горпиненко, осторожно помяв вялую ладошку. — Силы мы вам добавим! Будешь здоровкаться — вси руки захрустять!
Он встал, принял чемодан — сроду таких не видал — рыжий, какой-то репанной кожи, и бодро заявил:
— Прошу к нашему шалашу!
Юлия Семеновна пошла за ним по перрону, выложенному старой брусчаткой. Легкая травица пробивалась меж камней. На перроне было пусто — в Назаровке пассажиры сходили редко.
— Вы уж извините нас, — сказала Юлия Семеновна вслед Горпиненке, — свалились как снег на голову.
— Нет, — обернулся Горпиненко, — это уже вы нас извиняйте! Наша такая недогадливость дуже непростительна! И не нажить, Юля Семеновна! Это для нас как праздник на все лето и живите у нас сто лет, сколько заблагорассудится!
Буланый, привязанный к старой коновязи возле высоченного осокора, переминался на тонких ногах.
Горпиненко бережно уложил диковинный чемодан в сено.
— Лошадка! — изумленно вскрикнул мальчик. — Мы поедем на лошадке?!
Горпиненко поднял мальчонку над головою:
— Поедем, сынок!
…«Фордзон» стоял посреди двора, небольшой, с высокой выхлопной трубкой. Был он голенаст, заново крашенный бурой масляной краской. Он вытягивался по-собачьи с маленьких передних колес и по-собачьи же плотно сидел в здоровенных задних с широкими железными шпорами наискось. Земля ободрала колесное железо до светлого блеска, до металлической чистоты. А
