Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
За милиционером стояли в ряд небольшие лакированные саночки. Густой иней выбелил лошадиные ресницы, крупные ноздри, расчесанные чубы, заплетенные в косички гривы. Кучера-извозчики в бараньих поддевках, в малахаях с торчащими врозь ушами ходили вокруг своих выездов важно, деловито. Иней забелил бороды.
Три длинных автомобиля с натянутыми брезентовыми верхами, с огромными желтыми фонарями с боков сетчатого передка стояли тут же, струили из-под себя плотный синий дым, лошади воротили головы беспонятливо-нервно. Шоферы в рукавицах с крагами, в хромовых до пят регланах на белом меху, в кожаных же ушанках нерусского покроя, в шнурованных толстоносых башмаках притоптывали возле машин, переговаривались, держась обособленно. Милиционер прислушивался к их непонятной русской речи, приоткрывал рот, превозмогая диковинные слова, смотрел на автомобили, на регланы без зависти — с уважительным пониманием недоступности.
Народ с поезда валил больше к розвальням, кидал в сено баулы, возчики в желтых сторожевых тулупах трогали вожжами застоявшихся, замерзших лошадей, причмокивали, шли рядом, оберегая скотину от перегруза.
На лакированные саночки с пущенными по спинке и по бортикам листочками — зелененькими по черному — садилась публика иная — в дорогих, дороже довоенных, шубах, в шапках бобрового меха. Извозчики с почтением, как бы не с радостью отстегивали полости, усаживая седоков.
Юлия Семеновна неожиданно для себя подумала, что никогда не ездила на платных авто. Маслянистый перегар вторгался в морозный воздух, пахнущий снегом, лошадиным паром. Ей показалось, что перегар этот уже здесь мешает дышать Егору.
Извозчик будто заметил ее колебание, ловко откинул меховую полость.
— Высокие Горы, — негромко сказала Юлия Семеновна.
— Золотой рупь! — провозгласил извозчик.
— Куда рупь, — высокомерно сказал шофер, — это рядом.
Но Юлия Семеновна усаживалась.
Извозчик почтительно подождал, держа ее саквояжик, накинул мех свободной рукою, пришпилил к боку саночек, сказал:
— Ладно, товарищ барыня, за полтинник отвезу…
Он был похож на Коршунова — немолодой, с твердым выдубленным лицом, с седеющей русой лопаточкой бороды. Юлия Семеновна даже вздрогнула — так он был похож.
Он сидел перед нею — небольшой, ладный, в синей новой поддевке, в сером шарфе домашней вязки, подпоясанный вязаным красноватым кушаком. Уши волчьего малахая лежали на плечах. Юлии Семеновне беспомощно захотелось, чтобы это был Коршунов, чтобы он обернулся, сказал свое «товарищ барыня», и она бросилась бы к нему:
«Евграф Лукич! Егор умирает! Егор Иннокентьевич! Мой муж… Вы же знаете его! Вы сказали ему — большой купец к вам не пойдет. Что мне делать, Евграф Лукич, научите, помогите! Я совсем не знаю что делать, когда подкрадывается болезнь… Ее нельзя расстрелять, Евграф Лукич! Что же делать?..»
Но извозчик не оборачивался. Он сидел высоко, изредка причмокивая, и сытый крупный лошадиный зад, серый в светлых круглых пятнах, танцевал перед ним то справа, то слева. Оглобли саночек были черными, в цвет, а дуга была зеленой. Под дугою звенел небольшой гремок. Конь танцевал охотно, легко, саночки неслись вниз на мост через железную дорогу.
А где Евграф Лукич? Евграф Лукич в Ницце. Или в Сорренто. Он там, куда нужно Егору. Нужно, чтобы жить. Глупо это все. И — невозвратимо, все…
Конь легко затанцевал в гору. Белый монастырь вырос на холме слева, как снежная детская крепость. Юлия Семеновна прикрыла глаза, вдыхая мороз. Радость быстрой езды охватила ее горячо, властно. Но радость была неприлична, может быть, даже кощунственна, если примерить ее к беде, из-за которой она здесь.
— Па-аберегись! — вскрикивал извозчик, влетев в какие-то узкие улицы, зажатые трактирами, лавками, санями.
«Нэп», — подумала Юлия Семеновна. И не страшная беда, а именно эта мысль согнала с сердца радость быстрой зимней езды…
* * *
Вольф Семенович Хольцман поднял большую тяжелую голову.
— Владимир Семенович, это товарищ Иванова, — сказала толстая пожилая сестра.
— Где он?! — спросила Юлия Семеновна, быстро расстегивая шубейку.
13
Егор Иннокентьевич лежал на трех подушках, почти сидел, дышал булькающим дыханием. Подушки подпирали спину, голова бессильно заваливалась, кадык ходил дрожливо, не находя покоя под прозрачной тоненькой — уже неживой — кожицей горла. Жесткая щетина — в чем только держалась и из чего росла — торопливо разрасталась к вечеру, как многодневная, хоть и брили его каждое утро. Хольцман считал и бритье процедурою — человек не должен сдаваться, не должен сникать!
Брил Егора Иннокентьевича небывалый человек Чекунов, тот самый, чей львиный бас заставлял зудеть стекла в Симеизе. Чекунова перетащил в Москву, в лечебницу на Высоких Горах, доктор Хольцман — доктору было интересно наблюдать для своей науки течение чекуновской чахотки: одна каверна ни с того ни с сего стала зарубцовываться. Сам Чекунов объяснял этот медицинский факт собачьим салом, потребленным под виноградный самогон. И уверял, что сало было не простое, а — породистого кобеля из царской псарни в Ливадии.
Чекунов брил Егора Иннокентьевича прилежно, мастерски, придерживая за холодный хрящик носа.
Видя себя в зеркале, Иванов сказал хрипло, устало:
— Не знал, что у человека — столько костей…
— Многое в жизни неизвестно, — рокотал Чекунов.
Это было утром…
Егор Иннокентьевич вытянул вдоль себя, вдоль одеяла, натянутого по грудь, тонкие белесые, нечеловеческой длины руки. Из закатанного полотна рубахи торчал тяжелый мосластый локоть и от локтя по всей руке, под золотящимися на солнце волосками тянулась глубокая впадина. Она упиралась в кисть, распадалась натрое, и пальцы Егора Иннокентьевича держались последним узлом, готовым развязаться.
Заросшая седоватая грудная кость приподнималась из распахнутой рубахи, поднималась осторожно, будто пробуя, может ли подняться, и оседала, не отпускаемая ребрами. В глубоких ямах под ключицами лоснилась влага.
А в круглых надбровиях — шире запавших висков, над высунувшимися подглазными костями горели уже не серые, иные — небывалого жгущего цвета глаза. Горели беспощадной понятливостью и виноватой тоскою.
— Юленька, — слабо сказал Егор Иннокентьевич, — это как палата номер шесть… Сторожа избивают врачей…
Хольцман настороженно шагнул к кровати:
— Товарищ Иванов… Кто избивает врачей?..
Егор Иннокентьевич улыбнулся:
— Это я так… Книги вспоминаю… Чехов…
— Ах, да… Ну да… Книги, конечно, — успокоился Хольцман.
— Вот уж никак не думала, что ты такой книжник, — присела Юлия Семеновна.
Егор Иннокентьевич прикрыл глаза, вздохнул хрипло:
— Пусто, как в колоколе… Язык болтается…
Хольцман посмотрел на Юлию Семеновну. Сердце ее сжалось:
— Егор… Ты бы поспал…
— Морфий уже не берет, Юля… Много надо, а чувствую — нехорошо… Чужой я сам себе от морфия…
— И все-таки, Егор… Я посижу, подержу тебя за
