Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Надежда Константиновна! Инстинктом же не худо бы и управлять, а то он такого наворотит! Инстинкт хорош, когда надо шашкой рубать гидру. А строить социализм — одного инстинкта маловато.
Да видели ли они подлинного мужика? Егор Иннокентьевич опасался страшного дела, которое видел за словами Крупской и Каменева. Он опасался питерцев, которые уже поговаривали так, что и на съезде слышно: опять в партии буза. Он опасался рабочего в деревне, лихого матроса, оторванного от дела, завзятого, напористого, беспощадного. А ну — свистни, матрос, в два пальца, нацель на классового врага! Что будет? Даешь коммунию? Все в общий котел! Ну — сожрут, а потом? Что будет потом, Надежда Константиновна? Неужели гражданскую войну вам завещал Ильич?
И вдруг — Юля:
— Егор! Ты хочешь, чтобы крестьянин, имеющий хлеб, начал нам диктовать?
А ты что хочешь, Юля? Чтобы нехозяйственный элемент пустил петуха под крепкую стреху?
Мужик поначалу не верил во власть: разживусь — все отберут. Теперь — поверил, разжился. А вокруг него— голодранцы, лодыри, с махновской тоскою — грабить. Кулаки отстреливаются — как не отстреливаться? Как же можно жить, если к твоему добру — корми меня! За так! За прекрасные глаза, за то, что я в семнадцатом году помещика на вилы принял!
Не хочет он работать, товарищ Зиновьев! Не хочет! Хочет он задаром, потому что — свобода теперь! Дик наш бедняк, Надежда Константиновна, дик! Ленив он, завистлив и беззаботен! Горе он наше! Свистните ему— он не за соху, за вилы! А потом?
Не трогайте вы Бухарина! Не трогайте вы Кобу! Они тянут на себе всю эту колымагу, вихляющую колесами.
Лашевич! Михаил Михайлович! Ты-то куда полез? Разве ты не видишь, что они готовят питерского братишку, путиловца от станка, свистеть в два пальца, подымать голытьбу против хлеба, против самих себя…
11
Егора Иннокентьевича поразило ощущение, которого он поначалу не испытывал: он все чаще видел себя издали, как бы извне. Как будто отделялся он, Егор Иванов, от самого себя, от Егора Иванова, и видел ясно, покойно чье-то страждущее тело, знакомое до мелочей, но все же чужое, не вызывающее ни жалости, ни сострадания, а только одну печаль.
Но едва ощущение это вспыхивало, Егор Иннокентьевич, повлажнев от непривычного его натуре страха, поспешно как бы принимал в себя себя самого.
«Как улитка», — пытался он развеселить себя, но сокрушительная жалость к себе не допускала веселья, мешала дышать, ввергая в забытье.
Он понимал, что умирает, что это, возможно, душа его пробует крылья — отлетает, возвращается, набираясь силы для последнего взмаха.
А почему душа с крыльями? Как у ангелов, что ли?
А почему ангелы?
Егор Иннокентьевич увидел себя малышом и ясно вспомнил детский страх перед непонятным белым лицом матери.
— Сынок… Папенька ждет меня… Уйду я…
Нет, это было до белого лица. Мать держала Егора Иннокентьевича на руках, то прижимая к себе, то отпуская:
— Тяжеленький ты стал, сынок, слава Богу… Иннокентий являлся… чистый, вихорки причесаны… Как ангел… Справедливый в лице…
Кому же она это говорили? Кто был в избе?
А потом — белое лицо, похожее на мамкино.
— Нету мамки, — сказал дядя Тимофей.
Значит — не мамкино. А — похоже…
Тонкая свечка мерцала желтеньким огоньком, и лицо (не мамкино, а чье же?) желтело и будто колыхалось с подбородка.
Она сама приготовила одежду, в чем быть (это рассказывали), стояла на коленях под образами, молилась одна, без Егорки, чего никогда не делала (это он видел сам)…
Семья была большая, шумная, Егор Иннокентьевич позабыл мать скоро. Все, что знал о ней, — рассказывали, и не было слез у него от этих рассказов, знал их наизусть, как сказку. Явился к ней отец во сне — причесанный, тихий, как ангел, и — справедливый.
Отца своего Егор Иннокентьевич и вообразить не мог. Знал, что был он столяром, как все братья Ивановы — Егоркины дядья. Фабрика Родионова была — мебельное дело — и все жили при фабрике, в фабричных. Дядя Тимофей механиком был.
Речка была на краю слободы. Кто-то пошел по неверному льду, провалился, Иннокентий кинулся спасать, нырнул и — сам ударился теменем об лед, снизу.
Егору Иннокентьевичу было тогда четыре месяца от роду.
— Твой отец справедливый был, — говорил дядя Тимофей.
Сказка. И ничего в памяти, кроме белого, похожего на мамкино чужого лица.
А здесь, в белой лазаретной палате, ни с того ни с сего — мать! Живая, молодая, похожая на Юлю.
Егор Иннокентьевич удивился, даже устрашился: почему ничего не рассказывал Юле? Сынишке, может быть, и не надо было, но — Юле?! Озноб прошелся по влажной спине, холодя частыми мелкими уколами затылок: как же так — не рассказал?!
Отец был справедливый…
А какой он был, отец Егора Иванова, Иннокентий?
Прикрыв горячие глаза, Егор Иннокентьевич сладостно вминался в сыроватую неуютную простыню — забываться, видеть…
Егор Иннокентьевич как будто знал подноготную чужих действий и слов, но ничего, кроме усталости и томливой печали, знание это не вызывало в нем. Будто смотрел он на все с небывалой легкой печалью, за которой и правые и виноватые суетились за некоторой чертою, которую Егор Иннокентьевич незаметно преодолевал, сам того не желая. Он был как бы вдали от всего, в чем сам обретался, и видел это все, не вникая в суть, а лишь печалясь о происходящем…
Там, за чертою, что-то делили — непонятное, ненужное. Там ждали чуда, требовали сплоченно, направленно и — беспонятливо…
А спас ли того человека отец? Егор Иннокентьевич удивился, что не знает об этом. Не может быть, чтобы не спас. Должен был спасти! Он был справедлив. У кого спросить?
Не у кого спрашивать. Никого уже нет.
Егор Иннокентьевич возвращался из небытия, где видел все по-новому — люди тонули, люди спасали, и тот, кто кидался спасать, увлекал сердце Егора Иннокентьевича живой справедливостью. У него уже не было зла — даже не удивлялся, что не было — ни на Зиновьева, ни на Каменева, а видел он людей заблудших, не ведающих, что творят, сдуру сунувшихся на неверный лед, сделавших шаг, за которым — смерть. И надо спасать— кто тонет, потому что спасать, кто тонет — справедливо, потому что кидаться в лед надо, если тонет человек. И Егор Иннокентьевич кидался в воду кого-то спасать и бился теменем из-подо льда…
12
На Курском вокзале, на площади,
