Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Е-е-го-о-ор! — вдруг не вскрикнула, не простонала, а как-то взвыла Юлия Семеновна, ознобив страхом Иванова.
Он побелел, вскочил, раскинул руки, потеряв на миг понятие, и кинулся крутить телефон:
— Барышня! Акушерку! С-под земли!
И оттуда, из трубки:
— Товарищ Иванов! Сейчас! Не волнуйтесь!
Юлия Семеновна отходила от первого своего воя, лежала тихо, крупные капли вырастали на лбу…
*
Засуха была во всей Европе, но голод поразил только ту часть ее, где возникла мудрая примета — недород от Бога, голод от людей. Голод поразил только Россию.
Распроклятая буржуйская Европа, не желающая по недоумству своему никаких пролетарских революций, разбитая войною, растоптанная армиями, услышала вопль Христа ради. Вопль бедных нищих, несчастных, умирающих людей был услышан на западе, за океаном, и — обруганный учеными марксистами, оплеванный народными трибунами, проклятый в три господа бога мать на митингах — капитал зашевелился — спасать голодных людей, ибо кто не подаст нищему — да будет проклят Богом, не людьми.
Президент буржуев Вудро Вильсон и вождь пролетариев Владимир Ленин сошлись нечаянно, негаданно ради единой цели — кормить, ставить на ноги умирающего голодом российского хлебороба. Идеи отпали до сытых времен, ибо ни одна идея, будь она расписана хоть в десяти тысячах книг, не стоит десяти зерен пшеницы, разваренных в миске пустой похлебки.
Красный Крест грузил заморским хлебом черные пароходы — выручать людей Красной Звезды…
143
А Евграф Лукич вернулся из Архангельска в Москву.
В Москве теперь было свободно, безопасно.
Евграф Лукич на Якиманку не пошел (все-таки от греха подальше), остановился в трактире на Маросейке и стал искать Семена Николаевича Ванкова, о котором еще в девятнадцатом году Пей-фу доложил:
— Генерала в Москве… Шибко хорошая человека… К Ленину пришла…
Семен Николаевич проживал в Денежном переулке на Арбате.
— Рад вас видеть, Евграф Лукич… А я уж думал, вы давно — там… В Париже…
На Бутырском хуторе намечался показ электрического плуга самому Ленину. Плуг сделали на Брянском заводе. Семен Николаевич, как бывший начальник Брянского арсенала (когда это было!), считал себя причастным к затее, присутствовал при испытании, стоял рядышком с самим Лениным, Коршунова же привел с собою, поставил в сторонке, показать всероссийского вождя.
— Надо бы вам к Владимиру Ильичу, Евграф Лукич… Попробую устроить…
*
Опасливо косясь на узенькие щели, сверкающие умом, гневом, весельем — небывалой скрытностью, Семен Николаевич говорил складно, как по писанному:
— Стоя в стороне от чисто политической государственной жизни страны…
— А так бывает?! — весело перебил Ленин.
Семен Николаевич осекся, но продолжал далее, как бы поясняя интонацией, голосом, что — бывает:
— Евграф Лукич Коршунов своей практикой созидательно-организационной кипучей деятельности занял выдающееся положение в той отрасли жизни (снова покосился на загадочное желтое лицо) — в торговле и промышленности, которая в современных условиях развития общества (подумал — добавил) и государства является фундаментом для экономического преуспеяния страны, на чем и базируется политическая мощь государства…
— Политическая мощь государства, — четко сказал Ленин, — базируется на сознательности масс! А Коршунова приведите. Я о нем слышал… Должно быть, порядочный разбойник… Сколько у него было капиталу?
— Трудно сказать, Владимир Ильич, — обрадовался дельному вопросу Банков, — московские купцы скрытны. Миллионов тридцать в обороте было, а то и больше… Ничем не гнушался: на севере лес, на юге — хлеб, металл… Целился на Сибирь, на железные дороги…
— И — не боялся Питера?
— Нет. Полагаю, питерские и сами его побаивались. У него была своя идея: выкупить страну у самодержавия…
Банков помолчал, пошевелил усами — не знал, как воспримется сказанное.
— А к нам пойдет? — напрямик спросил Ленин.
Банков вздохнул:
— Пока не убежал…
— А где он находился все эти годы?
— Бродил по России, Владимир Ильич.
— Как это — бродил?
— С клюкою, с котомкой…
— Ну, — резко махнул рукой Ленин, — это уже несерьезно! Почему четыре года и — цел?! Тут что-то не то! За четыре года ни разу не расстреляли? Как же он скрывался?
— У него всюду — свои люди.
— Как это — свои люди?
— Приказчики, факторы, арендаторы…
Ленин задрал голову, рассмеялся:
— Какой вздор! Зачем он им теперь нужен? Они ведь рисковали! Неужели надеялись, что нас прогонят?
— Не знаю, Владимир Ильич, — опустил голову Банков, — на это уже никто не надеется… Коршунову помогали по-христиански…
Ленин щелкнул пальцами, вскрикнул:
— Рабы! Хозяин и — рабы! И — заметьте, любезнейший Семен Николаевич, рабство чисто расейское: он хозяин, и это сильнее страха! Они скрывали его от чрезвычайки!
И — всплеснул руками.
— От Деникина тоже, — мягко добавил Банков.
Ленин удивился:
— А почему — от Деникина? Впрочем — понятно: зачем он нужен Деникину без капиталов?
— Да нет, Владимир Ильич… Генерал Лукомский имел с ним беседу весьма уважительную… Они ведь знакомы еще по старому Особому совещанию… Евграф Лукич рассказывал весьма едко… В девятнадцатом году Добрармия строила планы стратегические, хозяйственные…
— А он?
— А он — ушел в Москву.
— И все это время был в Москве?
— Нет. Проследовал далее. В Архангельск. На лесопилки свои…
— Странный человек! Мог удрать на юге, мог удрать на севере, не удрал! Чего же он хочет? В какой он был партии?
— Ни в какой, насколько мне известно.
— Хорошо! Пусть придет!
*
Когда он повернулся, указав, где присесть, Евграф Лукич увидел широкую длинную спину и короткие, будто от другого человека, ноги. Там, на Бутырском, на испытаниях электрического плуга, в длинном толстом палетоте, Ленин казался ему обыкновенным, как все. Стоял он, сунув руки в карманы — большие пальцы торчали, — стоял, отклонясь назад, прямо, глядел из-под надвинутой кепки, выпятив бородку, весело, пытливо.
Здесь же, в кабинетике этом, Коршунов удивился необыкновенности его комплекции. Даже лицо его — желтоватое, калмыцкое, с запрятанными в узких щелях глазами — казалось теперь не веселым, не лукавым, а попросту сердитым. Однако же это не был гнев немилости, как подобало бы набольшему при такой его власти, а похоже было, что Ленин осерчал на кого-то виноватого, а подвернулся невинный, на коем и зла не сорвешь. Евграф Лукич отметил про себя, что робости гнев сей не нагоняет, и про себя же усмехнулся: тяжела власть с непривычки человеку без сана, без эполет, без отдувающихся бакенбардов.
Зазвонил телефон. Ленин досадливо поднял трубку. Три телефона стояли на столе. Евграф Лукич заметил их сразу и подумал: должно быть, хозяин различает их по голосам.
Возле стола находились подручные вертящиеся этажерки для книг — весьма знакомые: у адвоката его, Кербеля,
